Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Счастливое несчастье. Часть Шестьдесят Четвертая.

Когда взволнованная служанка влетела в комнату с известием о том, что лорд Сфорца упал с лошади и сильно повредил ногу, Лукреция читала увлекательный рыцарский роман, рассеянно поглаживая мягкую шерстку своей любимицы - домашней кошки со сладким прозвищем Candissimo*.
 
Новость не смутила ее, не вызвала смятения, наоборот, сердце Лукреции, пропустив удар, восторжествовало. Ведь это означало, что Паоло исполнил обещание.
Прошла неделя со знаменательной прогулки, а воспоминания о каждой минуте того чудного дня живо рисовались перед ее внутренним взором, стоило на мгновение прикрыть глаза. Сколько бы Лукреция не старалась настроить свои мысли на благочестивый лад, вознося молитвы Богородице и посвящая все дни напролет чтению, ничего не выходило.
 
Нарцисс. Прекрасный юноша, с глазами цвета лесного меда, с губами, что возносили ее к вершинам неведомого ранее блаженства, занимал все ее помыслы. Настоятельный голос совести она едва слышала, тогда как шепот разгорающейся страсти рокотал в ушах и в глубине самого сердца, точно шум прибоя. Лукреция мечтала вновь коснуться пальцами смуглой теплой кожи, вновь затрепетать под полным восхищения взором, снова ощутить пьянящий вкус горячих губ.
 
За эти месяцы в Пезаро она мало-помалу свыклась с постылым существованием, столь отличным от безудержного веселья в Риме. А ведь жизнь могла бы быть совсем иной. Даже в варварском Неаполе, как слыхала Лукреция, знатные дамы собирались по вечерам, чтобы читать стихи, играть на кифарах и лютнях, обсуждать последние новости и веяния моды. Разве она сама не могла бы стать той графиней, вокруг которой сосредотачивались поэты и художники, естествоиспытатели и философы? Она держала бы свой роскошный двор и фрейлин, покупала бы античные скульптуры и заказывала бы картины, подобно известной по всей Италии Изабелле д’Эсте - маркизе Мантуанской.
Ах, но что толку предаваться мечтам? Она - дочь самого Папы, но все, что у нее есть, это робкая надежда.
 
Без всякой спешки Лукреция спустилась в прихожую, откуда доносились вопли. Вокруг раненого уже вовсю хлопотали придворный лекарь Серафино и несколько служанок. Первым порывом ее была жалость к несчастному супругу: он корчился от боли, бранился на чем свет стоит и душераздирающе кричал, точно вепрь, загнанный на охоте.      

- Оставьте меня! - взвыл Джованни, когда доктор разодрал на нем окровавленную штанину. Юноша испуганно отпрянул, но тут же вновь настойчиво приблизился и осмотрел поврежденную ногу.
 
- Это перелом, милорд, но вы переживете его, - Серафино быстро и без всяких запинок отдал указания слугам принести все необходимое для наложения шины. Лукреция слыхала о подобной манипуляции, но никогда не видела сломанных ног воочию. До сих пор она стояла в проеме дверей, наблюдая за происходящим со стороны. Возникшая было жалость легко уступила место сладчайшему чувству возмездия. Сколько страданий Джованни причинил ей за эти месяцы? Теперь пусть же и сам испытает боль. Столько боли, сколько он заслужил.   
 
Но все же, как и подобало благочестивой жене, Лукреции следовало проявить немного сочувствия, хотя бы ради приличия. Собрав в кулак всю решимость, она быстро шагнула к вопящему от боли супругу и с притворной участливостью схватила его руку:  

- Мой муж!

Он окинул ее бессмысленным взглядом, словно не узнавая, и послушно зажал между зубов деревянную палицу, поданную служанкой. Лекарь быстро сполоснул рану водой и, крепко обхватив кровоточащую голень, проговорил:  

- Простите, милорд, но вы почувствуете боль!

- Смелее, мой муж! - подбодрила Лукреция, едва сдерживая победоносную улыбку. Она поискала взглядом конюха среди столпившихся в проходе слуг, но его там не было.   

- На счет три, - проговорил меж тем Серафино.

В голове вдруг прояснилось, будто она вышла из тумана. Давай-ка посчитаем вместе, милый.  

- Один, два… три.
 
Послышался тошнотворный хруст костей. Джованни взревел от боли, едва не перекусив пополам деревяшку, зажатую меж зубов. В тот момент Лукреция, испытав лишь отвращение, ужаснулась собственной черствости - ни одна жилка не дрогнула у нее внутри, ничто не отозвалось на страдания мужа. Она только была рада, что теперь он оставит ее в покое. Ведь такой перелом надолго привяжет Джованни к постели.  
 
Через день Серафино привез из городской аптеки мазь от нагноения и гвоздичные настойки от боли. Выслушав указания от доктора, Лукреция решила сама поухаживать за супругом. Она прекрасно высыпалась эти ночи, пока Джованни стенал внизу, в комнате для гостей, куда его положили до того момента, когда он сможет вновь подниматься по лестнице. А по словам доктора выздоровление займет не меньше трех месяцев, в то время как полное возвращение к обычной жизни - и того больше. Что же, она готова выделить десять минут в день, играя роль заботливой жены, тем более, что это совсем несложно, когда у нее столько помощников в лице слуг.   
 
Сознание вины едва ли терзало ее душу. Да, она знала, что причастна к произошедшему, но ведь именно такого поворота событий Лукреция и желала. Иного выхода не было. Вдали от дома, от отца и братьев, всегда пекущихся о ее благополучии, она вынуждена была защищаться самостоятельно, либо при помощи союзников. В этот раз ее соучастником выступил Паоло, и это было меньшее из зол. Если бы она позволила вмешаться Чезаре, Джованни Сфорца ждала бы совсем иная судьба. Однако, Господь милосерден, и она тоже со временем научится прощению.  
 
В награду за ежедневную заботу и внимание Сфорца поручил жене взять его коня. Он опасался, что скакун отвыкнет от седла, пока хозяин обессилен. Выслушав его, Лукреция даже не пыталась скрывать охватившей ее радости. Все шло по ее плану и складывалось наилучшим образом. Отныне она станет еще свободнее. А Джованни, прикованный к больничной постели и размягченный ее наигранным вниманием, превратится во вполне сносного супруга. Теперь не только ночи будут проходить в благодатном спокойствии, но и днями она сможет отлучаться подальше от опротивевшего до тошноты дома.  
   
С разрешения лорда Сфорца молодой конюх сопровождал Лукрецию в ежедневных вылазках в лес и к морскому побережью. Погода, казалось, была заодно с юными любовниками, зимние дни - солнечные и сухие - как нельзя лучше подходили для долгих прогулок... и для любви. Вся та горечь, разочарование и унижение, что она пережила за долгие месяцы в Пезаро, напрочь забывались, стоило Лукреции вновь ощутить поцелуи своего Нарцисса. Так она прозвала Паоло.  
 
Там, на сырой листве, в самой гуще леса, она впервые по собственному желанию и без тени сомнения отдалась мужчине. А затем и во второй раз. И в третий. Оказалось, это вовсе не больно и не противно. Наоборот, ощущать единение с тем, кто души в тебе не чает, кто внимателен, нежен и ласков - истинное счастье. Любила ли она Паоло? Пока их тела сливались в восторженном порыве страсти, никаких сомнений не возникало в ее душе, но, когда приходило время вернуться обратно, в мрачные стены дома Сфорца, Лукрецию одолевала печаль, отчаяние и тягостная мука. Массивное обручальное кольцо сверкало на ее пальце крупным бриллиантом, напоминая, что освобождение лишь временное. Ах, если бы можно было и ночью не расставаться с любимым и просыпаться по утрам в его объятиях.
 
Проходили недели. Солнечные дни уступили место пасмурными, а застенчивые, торопливые удовольствия на морозном воздухе сменились смелыми ласками прямо в стенах дома. Глубокие альковы и полутемная библиотека ревностно хранили поверенные тайны. Но вскоре скрываться стало бесполезным, ибо слуги прознали о конюхе и госпоже. Франческа, еще один союзник Лукреции на чужбине, устроила все так, чтобы Паоло смог бывать в спальне хозяйки, и дала зарок, что никто не выдаст сей маленький секрет лорду Сфорца.
 
Длинные зимние ночи, наполненные огнем сладострастия, отныне пролетали гораздо быстрее коротких дней. А по утрам Лукреция надевала маску благочестия, возносила молитвы небу и преисполненная целомудрием, отправлялась к тому, кто звался супругом. Как покорная и преданная жена, она читала больному вслух, поила его теплым вином с пряностями и подавала обед. Джованни, не замечая фальши, с благодарностью принимал эти непродолжительные бдения.