Брак

Размер шрифта: - +

Глава двадцать шестая

 

Бараки тянулись по кромке исполинского кратера. Нелепые и приземистые, они напоминали гигантские коробки из-под обуви и занимали бόльшую часть пятого яруса. Здесь же располагался плац – потрескавшийся бетонный прямоугольник, окаймлённый колючей проволокой.

Каторжане выстроились нестройными шеренгами. Сутулые, отощавшие. В полосатых чёрно-серых робах с номерными латками на спинах. Не люди – тени.

И я один из них, – мрачно подумал Ларго, блуждая взглядом по осунувшимся лицам. Лица эти казались одинаковыми: впалые щёки, пустые глаза. Карие, серые, голубые…

Голубые?!

Земля чуть не ушла из-под ног: среди зэков мелькнула физиономия Альбера Нея.

Я схожу с ума, – сказал себе Ларго и основательно моргнул. Не помогло: педоватый секретарь Карра по-прежнему стоял во второй шеренге третьим справа. Стоял и смотрел.

На него. На Ларго.

 – Гляди ж ты! – шикнул Хома в самое ухо. – Это же наш Смазливый, из поезда.

Ларго снова моргнул и выдохнул. Чёрт! Опять спутал Лео с Альбером Неем. До чего ж они похожи. Прямо близнецы-братья.

Издёвки совести...

 – Он же вроде помирать собрался? – буркнул Ким, припоминая историю с язвами, и тут же получил тычок в спину.

 – Цыц, Легавый! – Надзиратель, справедливо прозванный Кабаном, питал к нему явную слабость: знаки внимания служителя правопорядка цвели на теле сливовыми кровоподтёками. – Разводящий на плацу! Заткнули рты, сволота!

Шепотки в рядах мигом смолкли. Тишину нарушал лишь кашель. Нехороший такой, надрывный кашель да жужжание тока, бегущего по колючей проволоке.

Вместо приветствия разводящий сморкнулся. Громко и смачно. Выразительно.

 – К-х-ха! – сказал он. – Готовы возвращать долги обществу?

Ответом было молчание и полные ненависти взгляды.

 – Молодцы! – пронзительный голос рикошетом отразился от плаца, прокатился по ярусу и утонул в жерле Рудника.

Экий горлопан, – устало подумал Ким и вздохнул. – Наверняка его разводящим за этот талант и назначили. По званию-то парень явно не дотягивает: старший сержант всего-навсего. Зато глотка – лужёная. Кого хочешь переорёт. С таким и сирены не нужны.

 – Каждый должен делать то, что должен! – завёл разводящий. – На этом стоит и будет стоять наше…

Дальше слушать Ларго не стал – надоело: одно и то же раз за разом. Снова, и снова, и снова... Долги перед обществом, перед Агломерацией... От патетических речей першило в горле и мучительно хотелось харкнуть на покрытый трещинами бетон.

Глаза сами отыскали Лео в толпе. Вон он. Стоит, пошатывается. Худющий, как скелет. Бледный. Почему же он здесь, а не в лазарете? Странно…

 – Бригада сто десять! – гаркнул разводящий. – Третий ярус!

По шеренгам побежал ропот. Знамо дело! На третьем ярусе работа – не бей лежачего: сортировка пайков, починка бушлатов, ремонт подъёмников и прочая хозяйственная дребедень. И жрачка рядом – на четвёртом. Сто десятых отправляли на этот льготный курорт второй раз за смену. Повезло парням. Одно радует: бедняга Лео как раз в бригаде счастливчиков.

 – Девяностая! Шестой!

Что ж, тоже неплохо: подготовка свинцовых контейнеров к отправке на станцию. Спину, правда, можно сорвать, зато никаких тебе ядовитых паров. Знай себе – грузи.

 – Сто четвёртая, нулевой!

Это уже хуже. Нулевой ярус – настоящая преисподняя: там, в скальных коридорах, дышат огнём плавильни – здоровенные доменные печи. Выдержать смену в этом аду никому не под силу. Прошлый раз Ким отключился, отпахав всего девять часов. Зато нулевикам выдают двойной паёк. И не какую-то там пласмагеновую перловку, которая и видом и вкусом напоминала блевотину, а ковриги из фальшмуки и тонюсенькие пласты пробойной солонины. Хоть какая-то радость...

Разводящий продолжал рявкать, раздавая назначения, точно лотерейные призы. Ларго украдкой глянул на Хому. Наркодилер помрачнел и насупился.

Смекнул, видать, что нас ждёт, – беззвучно усмехнулся Ларго. А сам даже не вздрогнул, когда голосистый сержант вынес приговор их бригаде:

 – Сто девятая! Ярус минус пять!

Штольня…

 – По столовкам, арестанты, и за работу! – бросил разводящий последнее напутствие и снова сморкнулся. Не менее выразительно, чем в первый раз.

***

Три сотни выдолбленных в скальной породе ступеней отделяли четвёртый ярус от пятого, но это расстояние казалось ничтожным, ведь путь вёл к столовым. К еде. К паршивой и безвкусной, но всё-таки – к еде. Не раз и не два Ларго с тоской вспоминал больничную кашу. Ту самую, которой он давился, отлёживаясь после пожара в Реважской квартире. Сколько же времени прошло с тех пор? Трудно вспомнить. Месяц? Полгода? Год? Тысяча лет? Ким не знал. Порой казалось, будто той, другой жизни и не было вовсе. А иногда, наоборот – каторга воспринималась как что-то совершенно нереальное: кошмарный сон, бред, галлюцинация. И он всё ждал, когда же наконец очнётся. Ждал пробуждения. Ждал так сильно, как ничего на свете. Но дни шли, а кошмар всё не кончался. И Ларго учился жить по-новому, хотя практически всё в этой новой жизни ему претило. Бесил наблатыканный зэковский жаргон, раздражали постоянные стычки и разборки "по понятиям", сводила с ума грубость, низость и подлость. Пугало тотальное бесправие каторжан, к которым надсмотрщики относились хуже, чем к мусору. Огня добавлял и статус легавого: матёрые уркаганы смотрели на него с такой ненавистью, что могли бы прожечь взглядом свинцовую стену толщиной в локоть. И одними взглядами дело не ограничивалось – приходилось драться. Часто и остервенело. Пыл зэков немного поостыл, когда Ким выработал стойкую привычку нападать первым. Он пускал кулаки в ход по малейшему поводу, а ночью Хома – бывший медбрат – худо-бедно врачевал его раны.



Леока Хабарова

Отредактировано: 06.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться