Брат Гильом

Размер шрифта: - +

Во славу Греции твоей

Белый мрамор приятно холодил кожу. На испанском серебряном блюде красовались ранние персики. В саду журчал ручеёк. Жара лежала так плотно, что даже несведущий человек понимал — к вечеру грянет ливень, скорее всего с грозой. А бывший трибун шесого Британского легиона, был человеком опытным. Старые шрамы сонали «движется буря» задолго до того, как первое облачко трогало голубой горизонт. Ребра Аврелиану сломали в стычке с дикими саксами, колено попробовало пиктского топора, а мизинец на левой руке размозжило щитом — и в сырую погоду ныло пустое место. …Другой бы на его месте давно всё бросил и уехал в Равенну, к тёплому морю, в провинцию сытую и почти безопасную. А он остался, сам порой не понимая, зачем ему эта бессмысленная, давно проигранная война.

— Гектор! где твое мужество, коим ты прежде гордился? Град, говорил, защитить без народа, без ратей союзных можешь один ты с зятьями и братьями; где ж твои братья?… Ты ведь видел их всех, Напайос?

— Да, видел, — согласился собеседник трибуна и протянул смуглую руку к блюду, — Агамемнона видел, Ахилла с Патроклом, голубков неразлучных, Диомеда бешеного, Одиссея хитрюгу рыжего и Париса-счастливчика… Помирал тяжко Парис, и никак помереть не мог.

— А Елену Прекрасную? Стоила ли она Трои? — привычно пошутил трибун.

Большой рот Напайоса растянула презрительная ухмылка.

— Ни одна баба не стоит смерти. Красивая — да, как статуя с Акрополя, грудки острые, ноги длинные, пальчики на ногах всегда умащены и колечками унизаны. Хитоны любила прозрачные, чтобы всякий мог видеть — на теле ни волоска, всё ощипано. А внутри как ледышка. Глянешь из кустиков на Елену Прекрасную, дохнёшь аромату благоуханного — и приап сам собой в брюхо прячется. Наша Марония и то лучше.

Трибун усмехнулся — пышногрудая, круглозадая, безнадёжно немая Марония не отказывала никому от управителя до последнего свинопаса-раба:

— А ты и её успел?

Улыбка Напайоса стала масленой.

— Я всех успел. Кроме твоих — высокородной супружницы и цветика ненаглядного… да и то потому, что с тобой, друже, ссориться не хотел. Ты ж не верил, что она всем на вилле дала и не по одному разу? Не верил, пока сам не увидел, а?

Аврелиан скривился, словно проглотил лимон. Какое счастье, что Туллия уже пятнадцать без малого лет обретается в Кампании вместе с дочерью, Агриппиной Амброзией. Они обе давным-давно замужем и с неистощимым рвением награждают своих мужей ветвистыми рогами. А Напайос-то каков? Трибун обернулся на собеседника и поспешно опустил взгляд. Когда на того находил похотливый стих, Аврелиан предпочитал не встречаться с другом глазами. Он никогда не любил мальчиков и тем паче не питал страсти к шерстоногим козлам, но бесстыжий сатирий взор разжигал вожделение даже в дряхлых старухах. Лучше бы сменить тему…

— Как там в Греции?

— Вроде всё есть. Но у вина привкус крови, и беспечные птахи повадились славить господа пением. Я бродил по горам… Ты когда-нибудь видел старую нимфу?

— Я их вообще не видел.

— Я тоже. Мы живы, пока живы наши луга, источники и деревья… Точнее я жив. А титановы племена словно сточились о время — они дряхлеют, и что страшнее теряют разум, глупеют, словно больные дети. Филюра ещё держит корнями землю, кое-кто из сатиров попрятался по пещерам, а кентавров уже не осталось и нимфы… — Напайос вздохнул и ожесточённо впился зубами в персик.

Аврелиан молча налил вина в два бокала, поднял свой и сплеснул на плиты. Бесстыжий сатир сглотнул тридцатилетнее фалернское, словно воду:

— Кислятина. Веришь, друже, они принимали _меня_ за человека, даже ограбить пробовали. Спасибо варварской моде на шляпы и кожаные штаны. И знаешь…

— Знаю, — Аврелиан замолчал надолго — саксы этой весной поднимались по Темзе, осаждали Лондиниум, и со дня на день можно было ожидать появления дикой орды на границах латифундии. Прощай, урожай, прощайте быки, овцы, свиньи и фруктовые сады. Да и саму виллу вряд ли получится удержать. Из сотни легионеров, которые вместе с ним порешили не возвращаться в Империю, хорошо, если три десятка способны как прежде мощно сомкнуть щиты. Даже если вооружить рабов, даже если крестьяне-бритты, как водится придут к стенам просить убежища и защиты… Жаль только книги, балованную домашнюю челядь да стариков-ветеранов, доживающих век в посёлке на берегу залива. Трибун был уверен что, однажды варвары сметут с лица хрупкие скорлупки римских владений, но надеялся, что поспеет в Элизиум раньше. Что ж смерть в бою не худшая из смертей.

Аврелиан позвонил в бронзовый колокольчик — рагу из оленины, которое готовил повар-германец, могло примирить с жизнью кого угодно. Двое мальчиков внесли блюдо, божественный аромат поплыл в воздухе. Напайос облизнулся и, не дожидаясь хозяина, ухватил первый кусок. Иногда старый друг действительно походил на титана и родича небожителей, но куда чаще казался шкодливым зверем, по ошибке вставшим на две ноги. «Стоит поторопиться, иначе козёл в одиночку сожрёт весь ужин», — трибун, ополоснул руки в чаше, и тоже потянулся за мясом.

Второй переменой подали запечённый паштет, третьей ягнёнка в меду. И хватит — чай не в Риме. Наевшийся, высосавший под мясо целый кувшин неразбавленного, Напайос норовил задремать за столом, сложив рогатую голову на руки. Хозяину дома тоже хотелось спать, и когда управляющий объявил, что пожаловал визитёр, Аврелиан с трудом избежал соблазна отложить дело до утра. Впрочем, имя Туллии моментально согнало с него дрёму. О ведьме речь, а ведьма навстречу. Трибун допил свой бокал и кивнул: пусть приходит, хороших вестей от бывшей жены ждать нечего.

Гонец оказался молод — юноша, едва ли надевший тогу. Чеканный профиль выдавал в нём истинного римлянина, спина и поступь — бойца, смелый взгляд — будущего предводителя. Он стоял посреди зала, как солдат на валу, словно бы ожидая, откуда полетят стрелы.



Ника Батхен

Отредактировано: 07.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться