Будни ребёнка "индиго"

Глава 2

Глава 2-я: "Почему я — не кто-то другой?"

"Дети 'индиго' обязательно

вспоминают свои прошлые жизни".

"Why can’t I be you?"

"The Cure"*

Темнотой в голове и звёздным небом в закрытых глазах встречает переход к себе. Почему я — это я? Будто всматриваясь в себя, нервно пытаюсь шептать: "Почему я — не кто-то ещё? Кто я?"

Как высоки кусты акации… (На деле они окажутся не очень большие.) Бежишь, бежишь вдоль! Кусты, похожие на бесконечные заборы или замкнутые мамины шкафы, не пропускают солнца, атакуют тенями, как в дальней парковой аллее. Прыгаешь пыльной дорожкой к первому подъезду, на первый этаж, в квартиру №1, то есть: в "нору" №0. "Почему я — не кто-то другой? Вот бы получиться, кроме себя, кем-нибудь ещё! Почему я не могу быть, к примеру, тобой?"

А то нужно вспоминать, что происходит, если заново становишься ребёнком. Никак не понимаю непреложность такого закона. Опять проходить из-за собственной забывчивости всё сначала, чувствуя себя при этом, словно глаза ещё смотрят из области сердца. Мучает неспокойное дежавю: "Мария, Мари!" Более двух столетий назад, меня так называли… во Франции, кажется? Там, в золотых промежутках свободы, единственным желанием меня тогдашней было: снова почувствовать имя любимого вкусом вина на губах. И чтобы сладость слова не остыла до того, как явишь венценосной головою главное украшение на эшафоте!

Перед тем, как память приоткрыла мне полузабытую Мари, также проявились некоторые воспоминания о путешествиях из жизни в жизнь. Пламя, трепетно обнимающее тело ведьмы. Знаки змей на кусках янтаря. Серое море холодным приливом съедает следы на песке, а птицы продолжают реять над туманом, и тени деревьев немного направлены к западу. Где-то в иной стороне кружащийся радостно танец! Высокий человек в белой рубахе и с кубком в руке… Вдруг кубок падает, кровь растекается по полу! Мгновением теряется сознание, а звёзды-слёзы продолжают сыпаться несметным серебром.

Перебирать каждую из предыдущих жизней, будто лепестки пальцами!.. В отчаянии понимая, что всегда, везде наступает одно и то же: трудное рождение, неизбежное молоко со странным запахом, бесконечный подплыв старых воспоминаний. Начиная жизнь вновь, я сразу принимаюсь всё оплакивать. Девается куда-то ритм сердца: далёкие его удары звучат глухо, как будто мы существуем отдельно. Оттого, что прочувствованной нервозностью Эсы и неоспоримым напором Брэба смялись мои едва пробившиеся порывы: встать, сказать, пойти. Подлые лапки оконного холода ночами вкрадчиво скользят по моему лицу. В голове кочуют кошмары, видения сообщающихся сосудов с чернейшей чернотой внутри. Во снах я истошно кричу, ору, что есть мочи. Словами напуганной мамы: "Это и есть настоящий кошмар!"

В особенности, когда я не даю им с папой поспать, ведь втроём мы еле умещаемся в нашей одной комнатушке. Далее у меня следует дневное настроение на нытьё. Мне же никогда не хочется кормиться по маминому или бабушкиному расписанию и, главное, спать днём. А мытьё! К этакому приключению нужно задолго готовиться. Однажды замещавшая Эсу ба-Мари не заметила, как я опускаю голову под воду. В желтоватой полости ванны мне, разомлев окутавшейся теплотой, представилось вдруг, что внизу есть дно, а там песочек, куда можно будет положить "секрет": несколько цветочных венчиков и конфетный фантик под бутылочное стёклышко, чтоб их никто, как во дворе, не нашёл, и… я бултыхнулась вглубь преспокойно.

А проклятая рассыпчатая, в коричневых крапинках каша! Ей я почти подавилась. Во всех случаях бабуля отмечала: "Ага, ребёнок вот-вот посинеет!", и тогда уже старательно трясла меня за ноги головёнкой вниз, пока не очнусь. (Если честно, ей не особо хотелось меня оживлять.) А жуткие простуды! Не от придуманных ба-Мари вездесущих сквозняков, а собственного, так сказать, происхождения. Рыхлые миндалины, вздувшись, застревают в горле. Глаза немедленно выкатывают слёзы. Кстати, вернее, совсем некстати у меня наступают повсеместные онемения. Часто я оказываюсь словно вне кожи и… неизвестно в котором из пространств.

— Беспокойная, недовольная! Надуется, как мыша на крупу! — шутит Брэб в мою сторону.

Про мышу с крупою мне нравится, в этом, и правда, есть что-то от меня. А в невеликую отместку папе я внезапно отодвигаю стул, когда он собирается туда усесться, и папа весело плюхается на пол! После, сбрасываю с папиного рабочего стола "усатые" детальки (что называются "конденсаторы") и добавляю в получившуюся кучу заблаговременно прибитые мной грампластинки. Они, между прочим, были семейная собственность. Наверно, там имелись "Битлз" и…

— Вредное дитё, зачем ты швырнула о стену "АББА"!*

А нечего дитё предоставлять себе надолго! Даже, если оно вредное. Я и не замечаю, что пластинки ломаются. Сие делается без раздумий. Может, вольность недовольства требовательно пробивается ко мне? Не так-то просто быть в жилище вместе с другими большими. Те — друг на друга не очень похожи, но иногда обмениваются влечением. Оно самое неодолимо напоминает о бренности. А меня и без того всё время что-то угнетает, мне всегда становится кого-то жаль! Конечно, кого именно точно не ведомо, но это явно касается котиков в нашем дворе. Они такие бедненькие и несчастненькие, вечно голодные и пьют из лужи. Я тоже вижусь себе бедной и вдобавок разнесчастной, а славненьких котиков очень люблю, особенно, бегать за ними вприпрыжку, но ба-Мари не разрешает ловить их за хвостики и гладить шёрстку. "Паразиты! — вопит она. — Заразы!" — и отгоняет меня от котиков. А я всё равно глажу, начав остерегаться только после одного разгневанного полосатого, что сам, как следует, разметил линии своею лапочкою на моей ладошке.