Будни ребёнка "индиго"

Глава 4

Глава 4-я: "Слышу… Принимаю?"

"Диапазон электромагнитных колебаний, исходящий

от тела ребёнка 'индиго', должен быть в разы больше,

чем у обычного человека.

— Не логично ли предположить, что подобные

излучения могут создавать помехи самому 'индиго'?"

Слышу… Принимаю постоянный гул от стен, особенно оттуда, где два глазка — розетка: "Не сунь пальцы!" Звон к ушам и в голове не прекращающийся, как разговоры Эсы с ба-Мари всё о неких воздвигнутых стенах и (как это?) оборонительных укреплениях. Ещё моё домашнее сообщество ощутимо волнуется от каждого надвигающегося гула самолёта, пронизывающего облака с внезапным, как взрыв, громким "бум-м". "Сверхзвуковой преодолевает барьер!" — обычно отмечает папа, указывая наверх. Хотя над нашей небольшой страной свободно летают только оные Великой Империи народов, все по округе (и соседи в других "норах" с номерами) тоже трясутся от страха: лишь бы не началась война! Война? Настоящая давно остыла. Но бывает, вслушаешься в мысленные мнения, что испытывают от теле- и радионовостей, а также "шу-шу-шу по углам" домочадцы, невольно подтвердишь догадки: в мире сейчас крайне неспокойно. И так происходило, собственно, всегда.

Где-то вместе уже не выступают "битлы", и чудесные песни они теперь пишут  явно поодиночке. А из-за незримой, но самой настоящей идейной перегородки между нами и остальными странами (это, между прочим, высказался Брэб) отсюда не разглядеть пульсирующих ритмом и огнями диско-дансингов и не услышать ругательства хулиганящих панков, даже целенаправленным принятием антенны, что имеется где-то на нашей крыше. По-видимому и слышимому, у нас непременно должна торжествовать правильная скука. Жуткая скучища, дальше некуда! Бравурность парадов и речей, народные демонстрации на площадях и площадные же демонстрации силы. А в придачу, постоянные напоминания о том, сколько лет мы живём без войны, исключительно благодаря политике партии и правительства.

"Однако, не давая покоя юго-восточным границам, далеко отсюда мечутся многочисленные китайцы, суматошно бросаясь на колючую проволоку, сквозь которую пропущен электрический ток, и утопая при этом по колено в водах рисовых полей".* Или примерно такая каша из слухов-догадок, а не фактов совсем, заварилась в бедной головушке нашей бабушки. Но есть и газетная правда, вроде протянутого по южноамериканскому берегу государства Чили, превращённого теперь в концлагерь.  Этот кровавый оскал пиночетовской хунты не скоро забудешь! Им были вдрызг размолоты пальцы несчастного Виктора Хары!* Кому так уж сильно грозил борец за свободу с гитарой? Из-за этого ба-Мари попросту не может спать! И я, кстати, тоже.

Не оттого ли, наверно, нервозная Эса всё рассказывает Брэбу, как ночами напролёт ей снятся немцы второй мировой, да, кажется, заодно и первой! А неуёмная бабка продолжает убеждать всех в округе, что до того, как Америка нанесёт первый ракетный удар, нужно будет смести с полок магазина через дорогу напротив: свечи, спички, консервы, соль, крупу и мыло. Что, впрочем, не раз совершалось жителями квартала при непременном содействии бабки и вести о том, что холодная война двух классово враждебных миров (багряного от революций и всего остального) чуток нагрелась.

Моя бабуля сама, как война! Мечтаю наградить её, неугомонную, хвостатым прозвищем. Если не придумаю чего-нибудь, поручу будущему братцу. Он скоро появится у нас в "норе". Не сказав, откуда точно возьмётся мой брат, Брэб с Эсой предложили выбрать ему имя: Макс, в память о дедушке по маминой линии, или Пол, в честь преображённого апостола. Я тут же объединила оба, и получилось у меня… Мунк!* Остальные в семействе не сразу согласились назвать вновь прибывающего таким необычайным именем. "Но мама всё равно съездит за ним в роддом!" — доложился отец. И правда, а то кто ж хотел наследника! Даже, если звать его теперь будут: Мунк.

Пока стены как бы рокочут, не могу спать возле розетки. Сначала в голове "тс-тс", снова звенит долгий гул, и приходящая тишина сменяет его лишь муторным сном. Вечером уходит к себе домой ба-Мари, объясняет: кормить дорогого супруга. Возвращается с работы Брэб. Мы садимся ужинать отваренной со шкурками картошкой, это называется "в мундирах". Папа показывает, как снимать с картофелин коричневатые одёжки по частям, затем класть на горячий верх кусочек маслица, чтобы оно таяло и растекалось жёлтенькими струйками. Вообще-то, я не люблю коровье масло с запахом, похожим на испортившийся молочный, но в сочетании с картошкой получается вкусно, когда подсолишь. Так, зимними картофельными вечерами мы ждём из роддома маму с маленьким Мунком, укрывшись в "норе", словно в коробке, обитой внутри серой ватой. "Старый декабрь бывает бесснежный, безрадостный…" — говорит мне унылый папуля и прибавляет: "бессмысленный".

Там, где деревья основательными чёрными чертами протянуты вверх от земли… Из-за широких просветов меж ними большой парк, куда через день ходим гулять мы с бабулей, кажется светлым и без снега. Оттуда не слышно страшных для меня автомобильных сирен. Я нахожу их "красно-зелёные" ау-у! — злобными, горькими звуками. Папа не верит сравнениям, высказывая ба-Мари за то, что она так рано учит меня читать и читает мне сама, а ещё рассказывает бабьи истории, которые портят ребёнка. Мол, много буду придумывать потом, не очень отличая выдумки от правды. Вот уже потихонечку начинаю.