Будни ребёнка "индиго"

Глава 20

Глава 20-я: "Немножко о других"

"У детей 'индиго' потрясающе развита интуиция. Иногда

 они могут частично или полностью предвидеть будущее".

Продолжать пытаться… Конечно, у меня не получается! У меня ничего толком не получается. Видимо, деятельный предел мне дан совсем никакой. Выдыхаюсь, всегда выдыхаюсь, что не делала бы. Всё кратко, по-своему и будто без аппетита к происходящему. Нехотя, не вдохновляясь, не поддаваясь на уловки maman: показать мне, как обед готовится, состряпать что-нибудь вместе, хоть оладьи из тёртой картошечки сообразить. Притом, что я опять усиленно выпрашиваю "бульвю сильке"! Но, надо сказать, необходимость зажигать газовую плиту пугает меня больше, чем мамино рвение. Отец тоже не отстаёт, лично поучает наводить порядок в доме, поодаль топчется и контролирует. Поэтому, чтобы не оплошать, я всё успеваю скоренько, абы с рук, а Брэб орёт:

— Габи, ты неправильно держишь метёлку! В углу остался мусор, убери его! И будь старательной! Внуши себе, что убираться важно.

Ага! И так я загребаю веником, как ковшиком, по-другому взять не получается — пальцы у меня недлинные. Ещё неправильно: беру вилку или ложку и держу ручку (ручку — как вилку; вилку и ложку — как ручку), а мне удобно. Что тут такого, как могу, так могу! Родители же "до посинения" пробуют научить делать всё обычно, навязать своё умение и мнение. И ничегошеньки у них не получается. Бедные, как им со мной трудно! Я свожу всех с ума! Слишком сложная? Думаю, в семью меня подбросили. Скорее всего, инопланетяне, на орбите исподтишка наблюдающие за многострадальной планетой. Они и Мунка заодно сюда отправили. Для комплекта. Просто, маленький братец хитрее. Он умеет завораживать родителей.

Мунк всех умеет околдовывать, гипнотизировать и усыплять чью-либо бдительность, а о его истинных намерениях может не знать даже он сам. Его неправильность, которую предполагаю я, никто не замечает, зато все в упор видят мои недостатки. Брэб считает меня — созданной исключительно из недостатков: нерасторопной, невнимательной притворщицей, что странно само по себе. Думаю, он чрезвычайно торопится в выводах; конечно, если о них никому, кроме maman, не рассказывать откровенно, казуса не произойдёт. Плохо, что tėtė так ошибается! Надеюсь, время даст ему возможность понять, что я — другая. И он сам захотел бы стать таким созданием, как собственная дочь. Возможно позже, в следующей жизни и, кажется, в другой цивилизации.

Да, мой отец любит подводить всяческие из итогов, как сам он называет: подбивать балансы, и я тоже это подвожу и подбиваю. В своём несовершенстве представляюсь точно неровный обломок… скалы, горы, ещё чего-нибудь, желательно холодного, но для некого противоречия, с огоньком внутри. Начинает казаться, что я действительно то, что обо мне думают и говорят. А ведь всего лишь нехитрая, "невзрослая" девочка с наливной фигуркой талисмана Олимпиады — 80, с мятущимися, а не прибранными, как у всех, в простенькую причёску, волосами. Сильно заинтересованная учёбой, поиском родного мира, не оправдываемой тягой к иностранному и нисколько не озабоченная нарядами или подружками. Даже для папы с мамой — я, наверно, шлёпнулась с Луны! Не милая никому фантазёрка.

Соседи по подъезду думают: это я разбрасываю коврики у порога и от безделья давлю на все подряд кнопки звонков, когда бегу в школу и возвращаюсь обратно, а особенно, если сижу на каникулах. Несомненно, то были проделки соседских "коз". А я не собираюсь отнекиваться за то, чего не делала. Но высокомерный худой дядька из квартиры №4, одетый во всё клетчатое, как киношный английский джентльмен, одаривает меня при встрече взглядом, более чем презрительным. И за что только? Незнакомы вроде и знакомиться не собираемся. Я обижаюсь на всех, обижаюсь бесконечно. Дуюсь (сколько можно!), чувствуя опустение и тоску, и внутреннюю тяжесть перед каждой заново восходящей Луной. Как я измучилась с этим ежемесячным её воздействием, умаялась полностью! Не из-за этого ли несоответствие между мной настоящей; такой, как хочу быть, тем, что обо мне думают (и что — на всё не знаю, как ответить!) становится иногда очевидным.

Во дворе опять подметили: лиф моего летнего платьица впереди отнюдь не плоский, и смеются над этим. Надо же! Будто им не предстоит развиваться, и они так и останутся девочками-припевочками. Может, я зря на них не распространяю нарастающие силу и злость? Могла бы хоть потратить, а не копить в себе дальше. И почему мне достаются лишь претензии? Необоснованно! Знаю, знаю: любви не будет, быть её не может! Никакой любви. Но дайте хоть немного понимания! Или тоже невозможно? Пытаюсь уточнить у Эсы, понимает ли она меня, а та бросает в ответ на мои рассуждения, что вот чего-чего, а жалости к себе у меня предостаточно, и жалость эта доведена… Как она сказала? — Ах! До кошмарного абсурда я умею притворяться.

Да, мамуля прямо, как пресная глухая немота. Конечно, её удел — сглаживать, приглаживать, не гладить там по волосам, а по белью работать утюгом, чтоб было ровно и красиво. Может быть, когда-то раньше она хотела погладить непослушное и непонятное дитя по голове, да не вовремя отдёрнула руку от мнимых колючек моих волос, от колючести, рывками исходящей от меня — как от жуткого жёсткого кактуса. Или тогда я показалась ей вдобавок своенравной и, как назло, не поддерживающей её собственные устремления? Теперь мама думает, что Габи всё ещё ребёнок. Но я никогда не была таковою по сути. Ну, если только тысячу лет назад! Само собою, не в линейном исчислении. И, вообще, внутри себя являюсь взрослым, просто — в этом периоде неумелым. Родителям нужно бы помочь мне, а они сами не умеют. И не сумеют, наверное, никогда, потому что всерьёз не захотели бы. Ну и ладно, а то всё "я" да "я", слишком уж много меня! Посмотреть на других, что ли?