Будни ребёнка "индиго"

Глава 24

Глава 24-я: "Иные всходы"  

"Процессы мышления, восприятия, а также работа

подсознания детей 'индиго' значительно разнятся с теми,

что отмечаются у обычных людей. В духовной жизни

'индиго' именно подсознание  играет лидирующую роль".

Моё муторное состояние имеет оттенок вялых лилий, утопленных в небольшом озерце. Их вкус и цвет поднимается прямо из нутра аж до самого горла, застревая в нём поводящей из стороны в сторону серой слабостью, ленивой тошнотворностью. Так кажется, если соединить стремление ощущать в себе только своё, вкупе с лёгкой грызнёй изнутри. Совесть, что ли, воспрянула по поводу стычки с фурункулёзной Адревой? Ай, да чёрт с ней, с этой Стефани! Всё равно, она общается лишь с теми, кто ей раболепно подражает, и по классу носится, будто в ней застрял сам чёрт. В общем, "сплюнь и разотри!" — как говорит моя  бабуля.

Точно, сплюнуть и растереть. Не до всех мне, хорошенько в себе б разобраться! Теперь я две недели на больничной справке, снова с верной спутницей – ангиной. Эти болезни горла не только сильно меня удушают, но и совершенно зажимают в правах. На самостоятельность! Я очень зависима от собственных болячек. А когда болеешь чем-то вроде, накатывается нечто ненужное или болезненно-блевотное, что совсем плохо. Но вот делается чуть получше, спадает температура-жара, и тогда без сна медленно или, скорей, немедленно подплывают грёзы. Отборнейшие из прекрасных самых грёз! Моя сонливость будет незаметно, словно исподволь, покачивать их, как яркие жёлтые цветы на синей воде, или унесёт брошенными в поток большими красно-белыми мячами, полными воздуха и оттого подпрыгивающих, как поплавки.

Под действием ангины вызываются красочные прообразы разных моих состояний: прошлых и настоящих. Они нарождались, то есть, нагромождались внутри и, несомненно, сделают так ещё, чтобы отвлекать меня от болезненности. Своеобразно! С каждым приступом боли, заставляющим с головой заворачиваться в кокон одеяла и растворять бегом крови — эмульсии необходимых мне лекарств, вынашиваются странноватые фразы, которые вскоре уйдут на бумагу. В моменты их появлений пропадает всё, связанное с родителями и школой, с ненужными знакомыми и попытками моей запаздывающей мести им. Я забываю и об уроках, все дисциплины даются мне слишком легко. Ну, разве кроме физик-математик. И не вспоминаю о времени, разделяемом учёбой на неравные четверти и каникулы. В их планомерной (мамино словцо!) сумятице канул остаток 1986 года. Опостылел неуловимой радиоактивностью! И целый 1987-ой после такого напряжения был просто никакой. Добрая же часть 1988-го предоставила несказанно удачную возможность втайне от одноклассников записаться в школу лингвистики при столичном университете и заочно быть принятой. Я уже начала получать оттуда задания на французском и регулярные похвалы. На французском тоже. Недобрая же часть уходящего года дала поводы для возгорания вечной моей лихорадочности под действием ангины и обстоятельств. Планомерное, надо сказать, чередование. А осознание всего придёт потом.  

Мама взволновалась бы, что я брежу, а в этом виноваты мои образы, приближенные к снам. Так я скрываюсь от неодолимого мрака себя! А сны под болезнь, словно отдельно взятый сумасшедший вид транса, предлагают мне открытые окошки в другие миры. Получается, ангина иногда не просто истязает твоё горло, она ещё и осложняет всё видениями, да такими изумительными, что обязательно хочется их нарисовать, добавив к давним, привычным и полюбившимся воспоминаниям. Вот как раз что-то из этого.

…Сладкие "сердца" украденных конфет, которые мама прячет от нас с братом в высоком буфете, а я всё равно нахожу и, по маминым словам: плотоядно выжираю! А это лишь невинное поглощение, чтобы наполниться в меру хорошим; тем, чего мне не хватает от самих домашних. Приятная шоколадная ласка на пальцах, прикосновениях к губам, в порыве оглядки, чтобы родители ненароком не застукали меня, ворующей те мягкие и нежные конфетки! Всё для мысленного присовокупления к собственной сущности, ждущей продвижения вперёд, а пока принимающей шоколадные дары из жадных, липких ладошек. Эх, всё сладости да слабости у меня на уме!

Как-то я вычитала в мамином журнале, что в Америке любят поджаривать над костром нанизанный на прутики зефир. Не представляю, как можно было бы такое сотворить с тем зефиром, который продаётся по праздникам, что называются "выборы". Они самые, как Брэб замечает: без выбора, но наш белый, розовый и в шоколаде зефир всегда в дефиците и точно не для поджаривания. А на костерок и сальце сгодится из припасов. Помню, однажды в апреле папа прихватил нас с Мунком за город, глянуть на нерастаявший "прошлогодний" снег возле начавшей зеленеть травы. Он был там, как серая каменная соль, завалявшаяся под обтрёпанными ёлками. Поодаль мы развели осторожный костёрчик, укрывшись от ветра, и чтобы никто не увидел с дороги. Сало — аккуратными кусочками поджаривали нанизанными на найденных тут же прутиках. Папуля почистил их и обстругал перочинным ножом. Дома бы никто и под угрозой недельного запрета на телевизор не заставил бы меня съесть что-то подобное. А тогда в подлеске, под теплеющим солнцем… Я с удовольствием поела шкварок, и много хлебца не понадобилось.

"Всё пошло за милую душу!" — цитирую мою ба-Мари, у которой, будучи любительницей мелких "прелестей", я продолжаю выманивать денежки на заколки и переводные картинки. Хоть подходящие заколки попадаются нечасто, а переводки, даже красивые (мне нравятся с цветами и листьями) так, как надо: ровно, без огрехов на поверхности, не переводятся. Если бы всё было наоборот, я бы уже залепила ими всю квартиру! Сильнее этакого баловства хочется только жевательной резинки: мятной или апельсиновой, неважно. Предугадываю, что вкусов и ароматов у жвачек должно быть больше. Лично мне ещё знакомы: кофейный с клубничным. И будь я снова в младших классах, расхвасталась бы на весь двор, что пробовала кучу разных вкусов по сравнению с остальными ребятами, которые не то, что о жвачках, о захудалых карамельках мечтают.