Бунтуй

Размер шрифта: - +

Безумие

Если меня спросят, каково на вкус безумие, я отвечу не задумываясь: это как пряный раф из кофейни на Фрунзенской. Больше ни на какие вопросы отвечать не буду. 
Я хочу позабыть об этом дне. 

***

Осень разгулялась по Москве вовсю, но ещё не обозлилась, превратившись в мокрую каргу: с деревьев крупой осыпались широкие кленовые самолётики, а под ногами глухо хрустели колючие лаковые скорлупки каштанов. Я взял два кофе: до дома далеко, и одного будет мало. Бариста со скрипом втиснул стаканчики в зелёный картонный лоток, в какие складывают куриные яйца. 

По пути к Фрунзенской случилось два события: я ополовинил первый стакан и пошёл дождь — резкий, порывистый и довольно неприятный. Кажется, я погорячился, говоря, что осень ещё не стала каргой. 

Дошёл до метро. Путь лежал к Нагорной — это две пересадки: с красной ветки на кольцо и с кольца на серую. Когда я вошёл в поезд, прижимая к намокшей болоньевой куртке лоток с кофе, в вагоне было не так уж людно: мужчина с чёрным, длинным, блестящим, как жало гигантской осы, зонтом-тросточкой, девушка в полосатом шарфе и низенькая шатенка с мальчиком лет десяти. Над дверями уже светилась красная лампа: осторожно, двери закрываются! — когда машинист произнёс что-то по громкой связи. Эти сообщения всегда неразборчивы, особенно на зелёной ветке — такие уж, видимо, поезда. Но я уловил конец: “...желаю вам хорошего вечера”. 

Хм. Что-то новое. Обычно машинисты бормочут “не задерживайтесь при посадке” или “сохраняйте спокойствие, поезд скоро отправится”... 

С лёгким пластиковым скрипом дверные створки скользнули навстречу друг другу. “Осторожно, двери закрываются!” — произнёс (на этот раз очень отчётливо) мелодичный, записанный много лет назад женский голос. И я почувствовал, просто нутром почуял, что нужно выскочить — скорее, пока створки ещё не сошлись. Мельком глянул на пассажиров: мама с сыном, мужчина-оса, девушка в шарфе до колен. Мне показалось, все они не сводили с меня глаз, но стоило поднять голову, как они тотчас отвели взгляды. Как будто следили за мной: выйду или нет. Мне стало неловко — вот глупость! И я не вышел. 

Зачем? Зачем?! Голос машиниста в динамике прошипел что-то ещё. Я сделал неловкий шаг к дверям, но тяжёлый поезд, медленно набирая скорость, уже катил вдоль платформы, и за дверным стеклом плыл выложенный мрамором пол и покрытые кремовой керамической плиткой стены Фрунзенской. Я очень отчётливо помню эти подробности; считается, приговорённый до мелочей запоминает последний день. 

“...желаю вам хорошего вечера”. Обезличенный динамиком шипящий голос. И эти подозрительные взгляды соседей. И то, что вагон почти пуст… А ведь снаружи дождь; люди, наоборот, должны спешить в укрытие, в метро... Я всё больше верил, что всё это неспроста. Что-то случится. Что-то произойдёт. 

И вдруг… Мысль мелькнула молнией; я позабыл о симпатичной девушке в шарфе, о кофе, который старался не расплескать, о встрече, которая ждала меня вечером. Я знаю, в чём дело. Я знаю, что это. Это бомба. Вагон взорвётся. Машинист предупредил об этом. Ему угрожают. Он не мог сказать напрямую; пожелал приятного вечера, а на самом деле пытался предупредить пассажиров, чтобы те вышли, пока не стало слишком поздно. 

Что-то произойдёт, что-то плохое, что-то страшное… 

Пожалуйста, пусть это будет не сейчас. Пусть через станцию. Дайте мне только выйти, пожалуйста! 

Пусть это будет быстро. Как это происходит? Взрыв - и всё? Оранжевый огонь? Клубы дыма? А потом сразу чёрная пустота, беспамятство? Всё?.. Если так — это не страшно, наверное... 

Тело обволакивала мягкая, липкая, как желе, как сахарная вата, паника. 
Каково это: если меня не будет? Будет не до переживаний, верно? 

Я смотрел на шершавые, в пучках кабеля, стены тоннеля и, как ни пытался, не мог вместить эту всеобъемлющую пустоту. Я исчезну — и вокруг меня останется пустота, будет темно. Холодно? Не знаю, не важно — я ведь не буду этого чувствовать, я не буду об этом думать. Я не смогу смотреть на эту жизнь — на всё, что будет творится вокруг меня, — я исчезну из неё. Воспоминания обо мне останутся — у родителей, друзей, у случайных знакомых. Даже тот дедок в переходе с ярко-алой гармонью, которому я иногда бросаю мелочь, — даже он будет помнить обо мне, безымянном прохожем. А я не буду помнить ни о ком. 

Это не страшно, наверное. Кто будет испытывать страх, если меня просто не будет? Кто-то, но не я. И, выходит, страх — лишь ожидание этого решающего мига, оранжевого дыма, вспышки, огня… 

Поезд начал сбавлять ход. Я был уверен, это произойдёт вот-вот, стоит дверям открыться. Ноги стали ватными, казалось, кровь с каждым толчком разносит от сердца тяжёлый, вязкий страх. И всё-таки, пожалуйста, не сейчас... Не сейчас! 

Поезд остановился. Оса, опираясь на свой зонт-трость, сделал два шага к дверям. Те открылись, и он, постукивая об пол, вышел прочь. Следом, крепко держа за руку сына, вышла низенькая женщина. Из прежних пассажиров в вагоне осталась только девушка. В других обстоятельствах я бы мог задержаться и, может быть, проехать ради неё пару лишних станций. Но не сейчас. 

Они вели себя так, будто ничего не происходит. 


Не дожидаясь, пока двери захлопнутся (“...осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Кропоткинская…”), я бросился вон из вагона и, только глядя, как поезд уходит, почувствовал, как голоден, как замёрз, как заледенели пальцы. Кажется, я даже забыл дышать. Меня услышали; я сумел выйти. Сейчас нужно бежать отсюда без оглядки... Что-то случится, что-то случится! Но я оцепенело, словно околдованный, подошёл к самому краю платформы и заглянул в тоннель — вслед уходящему поезду. По стенам змеились красные отблески огоньков. Несколько секунд — и вместе с шумом состава они унеслись в тоннель. 

Застёгивая поплотнее куртку (спина была в ледяном поту), я отодвинулся, давая место новым пассажирам, которые уже столпились у жёлтой черты в ожидании следующего состава. Наваждение отпускало. Всё было как обычно: работники станции в форменных фуражках, людской поток, массивные квадратные колонны, чёрный гранит пола. 

Я сглотнул. Сейчас с языка сойдёт этот пряный привкус безумия, и, наверное, я даже сумею усмехнуться своей панике. 

Вспомнил, что всё это время машинально прижимал к груди картонный лоток с кофе. Сделал ещё один глоток — блаженное тепло, сладость — и тут же пожалел. Безумие вернулось. Я снова бросился к краю платформы и первым ощутил хлынувший оттуда жар. Зажмурился, но жар успел опалить ресницы и брови. Зажимая ладонями лицо (кофе полетел на пол), я отпрыгнул прочь, и в эту секунду из глубины тоннеля раскатился низкий, с визгливыми нотами грохот...



ste-darina

Отредактировано: 27.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться