Централийская трагедия. Книга первая. Осень 1961

Глава 11. Мистер Олдридж

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Сентябрь, 1961 г.

Мы свернули за угол очередного дома. Вблизи показалась деревянная вывеска с надписью «Книжный магазин мистера Олдриджа». Снаружи то была прелестная лавчонка с красивыми витринами, рамы которой бы окрашены в благородный темно-зеленый цвет, однако внутри царил чудовищный бардак. Пол, покрытый пыльным ковром, был заставлен высоченными кипами книг. Полки стеллажей были вплотную забиты без какого-либо порядка. Это хаотичное нагромождение, на удивление, создавало уютную и самобытную атмосферу, но отнюдь не шло на пользу торговле. Многие книги пришли в негодность из-за неправильного хранения. Необходимое произведение невозможно было найти без помощи хозяина магазина. Мистер Олдридж питал особую страсть к литературе, но ничего не смыслил в книжной торговле. Едва ли велся учет товаров, так что хозяин лавки вряд ли обнаружил бы кражу.

В дальнем углу магазина у окна стоял круглый деревянный стол, за которым сидела девочка. На вид ей было около пятнадцати лет. В ее руках была книга. «О. Генри. Четыре миллиона» — прочел я на обложке. Нахмурив черные густые брови, девочка задумчиво читала.

Я был знаком с этим сборником рассказов О. Генри. Когда я впервые увидел его в школьной библиотеке в пятом классе, я подумал, о чем может быть книга с таким названием, и предположил, что о деньгах. Будучи поклонником книг о Фрэнке Каупервуде Теодора Драйзера, я с энтузиазмом взял почитать сборник рассказов с таким внушительным названием. Четыре миллиона, при том, что средняя зарплата американца в начале двадцатого века, при хорошем раскладе, составляла не больше двадцати долларов в неделю, — огромная сумма.

Я был разочарован, когда обнаружил, что книга вовсе не о деньгах, напротив, все главные действующие лица сплошь находились в затруднительном финансовом положении. Однако, вскоре я проникся состраданием к героям О. Генри — простым людям, ищущим счастье в суровом мире, с которыми мне так просто было идентифицировать себя. Я видел себя в Рудольфе Штейнере, авантюристе, который с бесстрашным рвением отзывался на зов Духа Приключений, и я также мечтал встретить свое счастье за «Зеленой дверью» (кстати, дверь книжного магазина мистера Олдриджа, как и рамы витрин, была зеленой). Я видел себя в Дэниеле Тобине, который наивно верил во всякие небылицы, и тоже надеялся, что «Линии судьбы» на моей ладони сулят мне что-то хорошее.

Позднее я узнал, что, незадолго до того, как этот сборник был впервые опубликован в 1906 году, в американских газетах писалось об элитарной группе нью-йоркских миллионеров, именуемой «Четыреста». О. Генри не понравилось, что пресса сочла достойными упоминания только четыреста человек, и он решил написать ряд рассказов о простых нью-йоркцах, которых, на тот момент, насчитывалось около четырех миллионов.

Когда я был ребенком, люди вокруг казались мне угрюмой серой массой, проживающей непримечательные жизни. Один взгляд на них угнетал, поэтому я предпочитал погружаться в мир эпической литературы, и читал мифы о великих героях и их удивительных подвигах. Однако, О. Генри доказал, что не бывает ординарных людей и заурядных судеб. Он был гуманистом, и считал каждого человека исключительной личностью, со своей историей, заслуживающей внимания. Когда я решил попробовать себя в писательстве, я стал приглядываться, прислушиваться к людям вокруг, и подтвердил убеждения О. Генри на собственном опыте.

Вдруг девочка, не отрывая глаз от книги, улыбнулась и выдала смешок. Ее глаза сверкнули веселым блеском. Я тоже улыбнулся, глядя на нее, и вспомнил свои эмоции, которые испытывал, читая О. Генри. Уильям Портер (так его звали на самом деле) был мастером коротких историй. Всего за три-пять страниц он успевал извлечь из читателя печальный вздох, улыбку, смех, горькую слезу и слезу радости. Искусный рассказ как хороший коктейль — полон самых разнообразных оттенков вкусов и послевкусий.

Я с трудом отвел глаза от девочки, и последовал за Марком к кассе, за которой стоял седой старик.

— Здесь всё, что вы просили, — Марк протянул ему бумажный пакет.

— Спасибо. Журналы, которые ты заказывал, где-то там, — он указал на кипу в противоположном от окна темном углу зала.

С первого знакомства мистер Олдридж поразил меня своей непохожестью на остальных. Внешне он ничем не отличался от других пожилых людей — не было в его облике ничего вычурного или неуместного для его почтенных лет. Он был сухим старичком, напоминающим побелевшую ветвь дерева, которая вот-вот надломится. У него были слабые трясущиеся колени, и весь он казался очень уязвимым, но взгляд его выражал силу Самсона и мудрость Соломона. Он выбивался из толпы также, как жемчужина на фоне щебня.

— Здравствуйте, — протянул я ладонь для рукопожатия, — меня зовут…

— Мне совершенно нет дела, сынок, — грубо оборвал меня старик и пренебрег моим жестом. Я опешил и был глубоко оскорблен.

— Я хочу лишь знать, человек ли ты добра или заложник своих пороков, подобно Марку.

— Это он так шутит, — усмехнулся мой приятель, разбирая кучу журналов и не поднимая головы.

Я украдкой бросил взгляд на девочку, что сидела у окна, и заметил, что она отвлеклась от чтения и слушала наш разговор.

— Разве добро и зло понятия не относительные? — ответил я вопросом на вопрос, довольный собою.

— Ай! — махнул на меня хозяин лавки, — так говорят узники невежества. Знание — есть добро, а зло — незнание добра. Запомни, сынок.