Человеку нужен Человек. Есения

Глава 6

Глава 6. Дневник.
Я вошел в класс как раз тогда, когда Есения собиралась из него в слезах выбежать, но Андрей схватил ее за руку.
- Прекратите! – строго повернулся он к Лиде с Олей (ненавижу это имя), сидевшими позади него с Алисой. 
Та тоже вскочила со стула. С Лиды тем временем медленно сползала улыбка, сменяясь непониманием и удивлением. 
- Мы же просто шутим, - продолжала усмехаться Маша.
- Ваша шутка уже скатилась в насмешку. Мы все ошибаемся. Есения ошиблась с журналом, а вы совершаете ошибку сейчас, когда травите ее. Я тоже когда-то совершил эту ошибку. И это закончилось плохо для…
- Это закончится плохо для вас, - оборвал я брата, пока он не выложил всю историю нашей семьи в попытках научить жизни этих куриц. 
Тяжелыми шагами я подошел к брату и Есении. 
Что за имечко такое, блин? Есения, нафиг! Надо придумать ей прозвище.  
– Хватит ныть. Не будь жалкой. Ты не виновата, что они такие суки.
Икнув, Есения подняла на меня шокированные глаза. 
- Что? Сядь на место уже. Весь проход загородили, – легко пихнул я ее в сторону ее парты. 
Андрей отпустил, наконец, ее руку и она уселась, выглядя совершенно потерянной. Я тоже занял свое место за соседним столом. Так и чувствую, как она бросает на меня короткие взгляды, прячась за волосами. И думает над тем, что я сделал: помог или обидел. Она все время так на меня смотрит, все время вопрос. По крайней мере, пока я не ляпну что-то отвратное. 
Она раздражает своим вечным нытьем и испуганным видом. Как брошенный хромой котенок на морозе. Он кажется тебе таким гадким и жалким, что хочется его добить, чтоб не мучился. Но ты все равно льешь ему молоко, потому что не можешь убить. Зная, что он не доживет до утра, ты кормишь его. Бесполезно…
Нет смысла и ее спасать. Хотя о чем это я? Я и не спасал, я за себя беспокоился, вдруг Андрей бы рассказал всем, как я стал таким. Как всегда, только за себя переживаю. 
И правильно делаю. А к завучу пошел из любопытства. Потому что я такой. Меня не заботит эта глупая курица.
На протяжении остатка дня я стал замечать косые взгляды, которые бросает Лида на Андрея и на убогую. Ей понравился мой брат или так волнуется за подругу? Алису, в смысле, не нашу соседку, конечно. Ей определенно не понравилось, что он поставил их на место. И винят они в этом именно Есению. 
Нет, даже думать такое имя неудобно. "Убогая" ей отлично подходит. 
Так я решил, когда мы вчера втроем шли домой после школы. Андрей решил проводить ее домой. И меня. Как мило. Только когда он ради этого отказал Алисе, я заметил, что и ее терпение кончилось, она тоже смерила убогую обиженным взглядом.
Придя домой, я решил объяснить тупице-братцу, что своим заступничеством он делает только хуже.
- Эй, защитник обиженных и оскорбленных, - окликнул я его, когда тот уже поднимался на второй этаж. 
Он повернулся ко мне, демонстративно закатывая глаза. 
– Тебе не стоит привлекать столько внимания к убогой.
- К кому? – сделал вид, что не понял Андрей.
- К соседке, - процедил я. – Твоя защита и протекция сделает ей только хуже.
- Не понимаю, о чем ты, - растянулся в широкой улыбке братец, внимательно глядя мне в глаза. 
Все ты понимаешь, черт тебя возьми!
- Говорю, не крутись с ней рядом, твои фанатки ей этого не простят.
Я подчеркнул слово «фанатки», намекая на свою собственную, которая меня химией облила.
- А тебе что за дело до нее? – дрогнувшим голосом спросил Андрей, возвращая на место поблекшую немного после моих слов улыбку.
- Не до нее. До тебя, - задрал я подбородок.
- Спасибо, твоя забота очень льстит, - искренне весело улыбнулся Андрей и пошел дальше.
- Что «спасибо»? Продолжишь виться вокруг нее? – вспылил я.
- Я не буду, только если ты будешь, - хохотнул брат, снова поворачиваясь и присаживаясь на ступеньки, расчитывая на продолжительную беседу. 
Я продолжал стоять у подножья лестницы, хлопая глазами.
- Что? – не совсем понял я, что он имеет ввиду.
- Я не буду крутиться, или как ты там сказал, рядом с Есенией, если это будешь делать ты, - повторил он с хитрой улыбкой.
- Что?! - я не поверил ушам. - Зачем? Ты свихнулся?  
Что не так с этим придурком?!
- Она подходит тебе, - невинно пожал плечами Андрей.
- Такая же страшная? – сарказм пополам с недоверием сочился из меня. 
Он точно шутит. Да о чем он вообще?!
- Она добрая и милая, а ты злой и … хамовитый, - хохотнул снова брат. – Разве ты не говорил, что она милая? Она же понравилась тебе?
- Пошел ты, недоумок, - протянул я, смотря на него нвыми глазами.
Я всерьез засомневался в адекватности своего брата. Кому, как не ему, знать, какие девушки меня интересуют. В смысле, интересовали. Классные. Черт. Все это теперь в прошлом. Теперь я сам им стал не интересен. 
- Мне она тоже подходит, - изображая задумчивость, протянул Андрей. – Нравится, ага, - кивнул он своим мыслям. – Так мило краснеет и выглядывает из-за очков. Завтра же признаюсь ей в светлых чувствах. А почему бы и нет? Только ты прав, боюсь, мои поклонницы ей этого не простят.
Я, конечно, понял, что он просто провоцирует меня. Разводит. И я не собираюсь вестись на это!
- Ладно. Отлично! Делай, как хочешь. Мне плевать, - выплюнул я и пошел на кухню, внутри клокоча от злости. 
Вот же идиот, и чего он привязался ко мне с этой слабоумной!
- Ладно, - донеслось мне вслед.
Черт! Как же он меня бесит! 
- Что «ладно»? Действительно признаешься? – пнул я стенку кухни от досады. 
Он ведь может! Только чтоб меня позлить он может и такое сделать!
- Ага, - расхохотался брат. 
Он точно издевается! А я продолжаю его веселить! Он же не станет из-за желания достать меня признаваться в любви убогой? Она ж помрет от ужаса! А сучки-одноклассницы придушат ее и повесят в шкафчике, инсценировав самоубийство! 
- Мам! – заорал я на весь дом от раздражения. – И какого мой брат такой придурок? Вы его точно не усыновили! Может, его подкинули?
- Может, тебя? – гоготал со второго этажа он.
- Вы же двойняшки, - послышалось с улицы. – И не смей выражаться подобным образом, Денис!
Наверное, мама ловит последнее солнце и загорает на террасе. Ей новый дом очень нравится. А эта провинциальная тишина заставляет петь ее душу, как она выразилась. 
Тьфу.
- Так что если вас и подкинули, то только обоих, - подвел итог отец со второго этажа. – В любом случае, мы любим вас, как родных!
Наверняка сидит в кабинете, работает. Теперь он может делать это только через интернет, который тут ни к черту. Поэтому его переезд обрадовал значительно меньше. 
Но никого он не должен был огорчить больше, чем брата. Однако Андрей милосердно и благородно не подает и вида. Наоборот, изображает, будто всем доволен. Этим занюханным городишкой, в котором делать нечего совершенно, этим домом, который далеко-о-о-о за МКАДом, этой школой, в которой нет даже никакой спортивной команды, потом что соревноваться не с кем и некому. И этими провинциальными людьми. И отсутствием хоть сколько-то интересных девушек. Ходит с этой Алисой, потому что она сама к нему прилипла.
И все это из-за меня. Я вовлек всю свою семью в скандал. Больница, потом суд с Олей, тетя с дядей у которой известные юристы. Они сумели ее выставить пострадавшей стороной. У нас был хороший адвокат, но он смог только добиться решения, чтоб она не приближалась ко мне на расстояние двухсот метров. Мне еще повезло, что она совершеннолетняя, иначе я бы точно не отделался так просто. Мое грязное белье полоскали все знакомые. Ладно бы, если только мои знакомые. Но и родителям досталось. Сплетни сильно ударили по маме. 
В таких размышлениях я провел остаток дня и половину ночи. Я плавал в своих воспоминаниях об этом страшном лете. О черной дыре, в которую меня засосало. Во что превратилась моя жизнь? Я все потерял. И нет никакой надежды, что все станет по-прежнему. И надо ли мне это? С нового ракурса я взглянул на свое прошлое. Вечное чувство нежданного ребенка. А ведь я младше всего на пятнадцать минут. Наверное, у меня комплексы. Опоздал на родах, родился слабеньким, в детстве часто болел, не такой хороший, как брат, все время чувствовал в себе какую-то черноту и несовершенство. Второй. Всегда второй. 
Уснул. И снилось мне, будто я участвую в соревнованиях. Уже в который раз я вижу это. Впереди бежит Андрей, посылая ликующим трибунам улыбки и поцелуи. А я сзади. И как бы быстро я не бежал, не приближался ни на сантиметр к нему. Однако стоило сбавить темп, как я отставал. И я снова ускорялся, но увеличившийся разрыв не сокращался. Мне нужно бежать на пределе своих сил, чтобы только не отстать. Но мне никогда не догнать его, не достичь его уровня.
В школу пришел еще злее, чем обычно. Я катастрофически устал. Как будто действительно бегал всю ночь. Скорее бы выходные. Клянусь, просплю с вечера пятницы и до утра понедельника. 
Первым уроком русский. С этой приставучей училкой. Поставила мне тройку с минусом с допиской «авансом» за то сочинение. Еще и посоветовала читать что-то более позитивное. «От ужасов страдают нервы, а у тебя еще ЕГЭ впереди, вот уж там хватит ужасного». Очень мотивирует и вдохновляет, блин.
Урок прошел скучно. На перемене я снова пытался пройти уровень в игре. Все шумели, и я мог безбоязненно материться на очередную неудачную попытку. Кажется, убогая слышала меня, потому что каждый раз поднимала на меня шокированный взгляд и краснела, как помидор. Это показалось мне забавным. 
Я обратил внимание, что она писала на протяжении всей перемены в какой-то розовой тетрадке с ключиком. Неужели, дневник? Интересно, что такая молчаливая ханжа там пишет? Ни парня, ни подруг у нее нет. Возможно, свои мысли по поводу сучек-одноклассниц и придурков-одноклассников? Наверняка. И обо мне что-то пишет? Что-то вроде «ужас в маске, летящий на крыльях ночи», обезглавливающий противных училок? Ха, было бы забавно узнать.
Она писала что-то на каждой перемене. Раньше я не замечал его. Любопытство все сильнее овладевало мной. 
И не только мной, кстати, ее заклятые подружки тоже поглядывали на нее и о чем-то шептались. Они точно хотят умыкнуть его. Что ж посмотрим, что они будут делать. Я даже на обед не пошел, чтоб проследить за ними. Все равно в этой замшелой столовке готовят какую-то дрянь. Подожду до дома. 
Я не ошибся. На перемене, когда убогая ушла, а в классе остались только я и эти девки, Лида с Олей. Они все ждали, пока я уйду, а я сделал вид, что сплю, надел наушники и опустил голову на руки. Слышать я их не мог, но из под кепки держал на мушке рюкзак убогой. Наконец, они решились. Оля сделала вид, что проходила мимо к книжному шкафу у задней стены и споткнулась об него. Портфель упал, и из раскрытого кармана вывалились вещи. Розовая толстая тетрадка на замке в том числе. Я не подал вида, что заметил это. Она побросала вещи обратно, сидя ко мне спиной, но я заметил, что розовая тетрадь была поднята вместе с учебником по английскому, но в сумку попал только учебник. Когда она закончила собирать вещи, в класс вошла компания парней, и я поднял голову. Я хотел было показать, что раскусил их, но не стал делать этого, потому что вошла и убогая. Сейчас они все равно не смогут прочитать, ведь скоро урок, а у завуча нельзя заниматься ничем посторонним, она все видит. У нас два английского и искусство. Наверняка они будут читать либо на нем, либо после уроков. И они точно захотят сделать это при всех. И при убогой в частности. Подождем-с.
После шестого урока завуч объявила, что искусства не будет сегодня, и все могут быть свободны. Сейчас, они сделают это сейчас. Вот вышел завуч, раздались радостные крики по поводу того, что можно идти. Все заторопились на улицу. Причем убогая быстрее всех! Вот же… Стоило ей уйти, как воровки достали тетрадь. Но шутить и раскрываться, почему-то, не спешили. Андрей спросил, иду ли я домой, но я только отрицательно помотал головой и сказал, что хочу зайти в библиотеку. Если Андрей удивился, то не подал вида. От его предложения присоединиться я отказался, и его утащила гулять Алиса. Девки оживились и открыли дневник. В классе оставалось все меньше народу. Лида собралась было начать читать вслух, но ее пихнула в бок Оля, кивнув на меня. 
Я продолжал сидеть и ждать. 
Они бросали на меня раздраженные взгляды, провожая глазами удаляющихся одноклассников, пока мы не остались в классе втроем. Не солоно хлебавши, они тоже стали собирать вещи. Когда они пошли к выходу, я тоже поднялся, обогнав их, и встал перед дверью, перегораживая им выход.
- Вот мы и остались одни, - зловеще протянул я, медленно оборачиваясь к ним и прислоняясь спиной к двери. Они сделали несколько шагов назад и испуганно переглянулись.
- Что? – с вызовом спросила Оля.
- Вы знаете, - с ухмылкой протянул я. 
Жаль, теперь я не могу блистать своей кривой сексуальной ухмылкой, которая так действовала на девочек. Приходится обходиться одними глазами. Но они не так много могут сказать, когда кроме них ничего не видно, эх.
- Какое тебе дело? – начала Оля, но Лида ее перебила.
- Давайте, прочитаем вместе. Это будет весело.
Оля недовольно посмотрела на нее, говоря глазами, что со мной ей веселиться совсем не хочется. Лида пожала плечами, показывая безвыходность положения.
- Если вы отдадите мне это прямо сейчас, никто не пострадает, - пафосно заявил я, добавив угрозу в голос. 
На них подействовало. Лида готова была протянуть мне тетрадку, но Оля оказалась орешком покрепче.
- И что ты с ним сделаешь? - подняла она бровь.
- Не твое дело.
- А если мы расскажем всем, что это ты украл дневник. Нам поверят, ты выглядишь подозрительно, в отличие от нас, - храбрилась девушка.
- А если я сломаю вам пальцы, чтоб вы больше никогда не брали чужого? И вырву языки, чтоб ничего никому не сказали? – сделал я шаг к ним. 
Девки отшатнулись и сглотнули.
- Ты ч-чего?
Напуская на себя максимально устрашающий вид и выдерживая драматическую паузу, я сверлил их поочередно взглядом.
- Вы же догадываетесь, почему я ношу маску? – вкрадчиво говорил я, медленно к ним приближаясь. 
Они, хватаясь за руки друг друга, отступали, отрицательно качая головами. 
– Чтоб никто не мог опознать меня в случае чего. Я могу сделать с вами кое-что. Плохое. И мне все равно, расскажете вы или нет кому-то об этом. Только имейте ввиду, что я не обрадуюсь. А когда я не рад, я делаю всякое… Неприятное другим... и  очень приятное мне.
- От-от-от… - попыталась выдавить что-то Оля, Лида издала непонятный звук, похожий на хныканье. 
Это было проще простого! Эти две дуры такие наивные. Так, главное не переиграть. И не засмеяться.
- Тетрадь! – рявкнул резко я, и они обе подскочили. 
Оля коротко, а Лида протяжно завизжала. 
Я укусил себя за губу, чтоб не заржать. И не думал, что это так весело. Надо будет на ком-то еще потренироваться. На убогой, к примеру. Интересно, ее заставить визжать проще, или она просто упадет в обморок? Сегодня и проверю.
Пока я размышлял, мне в протянутую ладонь ткнулась тетрадь убогой.
- Умницы, - медовым голосом похвалил я, победно усмехаясь. – Не расстраивайте меня больше. В следующий раз я не буду таким мягким, - все тем же тоном доброго учителя предупредил я, и пошел к двери, размышляя вслух: - Интересно, и почему я сегодня такой добренький? Погодка хорошая? В прошлый раз была гроза, это помогло мне настроиться. У той девчонки не осталось ни одного целого ногтя, все вырвал. Они отлично дополнили дизайн моей комнаты. Висят на ниточках у окна, позвякивают на ветру. Прелесть, - закрыл я за собой дверь, подмигнув им напоследок.
Посмеиваясь, я пошел в сторону дома, жутко довольный собой. Привычно натянул на голову капюшон и спрятался под кепкой от любопытных взглядов. Хотел было надеть наушники, но дневник убогой оттягивал руку. Совесть неприятно шевельнулась, но мне было уж слишком любопытно, о чем так увлеченно писала сегодня убогая. Ловко поработав булавкой, коих целое множество на моем рюкзаке, я вскрыл замок и раскрыл дневник.
Внутри оказалось что-то под стать обложке. Глупые детские мечты о сказках, странные сны и всепоглощающая и подавляющая робость. Описания «значимых» происшествий оказались самоуничижением за то, что на нее кто-то накричал, обругал или недопонял. Все вокруг такие хорошие, а она такая плохая, глупая и жалкая. Запись о родителях, которые допускают мысль, что ее перепутали в роддоме, показалась мне дикой, она же воспринимала все это со смирением и принятием. Она виновата буквально во всем на свете. 
Ее заметки казались такими глупыми, но я продолжал их читать по пути домой и дома. Почерк у нее мелкий и острый, тетрадь толстая, исписана почти до конца. Последнее время ее заметки приобрели отблеск надежды, где-то покрылись юмором и самоиронией. Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь, читая описание нашей встречи. 
Да уж, а ведь мне тогда было совсем не смешно. Она заметила в моих глазах страх и ужас. И подумала, что ее видок так меня напугал. Я отбросил воспоминания о другой девушке с пепельно-рыжими волосами и янтарными глазами. Это было как никогда просто сделать, читая такой наивный дневник. Такой светлый. Ни одного негативного комментария в чей бы то ни было адрес. Только в свой. Частенько она называет себя жалкой, глупой, неспособной и даже никчемной. Она даже сочувствует людям, которые пришлось иметь с ней дело и которые разозлились на нее. Наивность за гранью идиотизма.
А еще я понял, что она не просто не любит себя. Она себя презирает. И считает свои надежды на что-то хорошее в своей жизни просто несбыточными мечтами. Сказкой, в которую здорово просто верить, зная, что в жизни этого не будет. В ее жизни. Потому что она этого не заслуживает.
Летом появился полная надежды запись после единственной улыбки Алисы, много записей о моем солнечном брате. Но в ее восхищении нет ничего девчачьего, она видит в нем только лучик света. Забавно.
А вот и записи обо мне. Странный – наиболее частое определение в мой адрес. Непонятный. А еще она жалеет меня. Подумать только, она жалеет меня! И считает хорошим. Впрочем, как всех на свете, кроме себя. Все хорошие. Какая же она дурочка. Просто смешно.
Лишь одного чувства в дневнике не оказалось совсем – злобы. Она никогда ни на кого не злилась. Что бы с ней не происходило, никто не заслуживал негативного комментария. Только в мой адрес она написала что-то вроде «немного циничный» про случай на линейке с тем нытиком. Но после она добавила, что я все-таки хороший, раз нашел с ребенком общий язык. Еще мне показались забавными ее рассуждения на тему того, с кем я сяду. Но она даже не пыталась рассуждать на тему, чего бы хотелось ей, если это доставит кому-то дискомфорт. А источником дискомфорта неизменно считает свое присутствие и общество. 
Жалкая, жалкая тупица! Как можно быть настолько закомплексованой? Черт, я стал слишком часто употреблять это слово. Но что уж таить, мне действительно стало жаль эту девочку. Она никогда не делала ничего плохого, даже не думала ни о чем плохом, так почему же она так незаслуженно несчастна? Заметка о родителях, где они рассуждали о том, что ее перепутали в роддоме, показалась мне важной. После такого дети ломаются. Но она восприняла это спокойно, даже допустила мысль, что такое возможно. Полное смирение и согласие. 
Аж бесит. 
Я бы выскочил и завопил на родителей, какие они плохие, раз так думают, предложил бы сделать им ДНК-тест и сдать меня в детдом, раз они меня не любят. Но я знаю, что они любят… 
Вот. Вот оно. Вот причина. Ее просто никто не любит. Никто не хвалит, не поощряет. Ни разу я не встретил заметки о том, что родители похвалили ее или хоть как-то проявили родительскую любовь. Они как будто просто сожители! Может, я ошибаюсь, но…
Стоп. Почему я, как штатный психолог, лежу и анализирую какую-то, скажем прямо, глупую девчонку? Ни кожи, ни рожи. Какое мне вообще дело? Почему меня тронула ее писанина? Почему пытаюсь понять ее? Тупость какая. Просто пойду и верну ей ее убогую тетрадку. Мне нет до нее дела.
Вскочив с кровати и привычно нацепив кепку (маску я не снимаю никогда, только чтоб поесть), я потопал в дом напротив.
- Эй. Ты куда? – вошел в дом Андрей.
- Не твое дело, - прошел я мимо.
- Розовый тебе к лицу, - послышалось вслед. 
Братец стоял у двери, когда я закрывал ворота. Наблюдает, куда я пойду. Иди к черту – подумал я. Надеюсь, он не увяжется за мной. 
Перейдя свободную от транспорта улицу, я зашел во двор Власовых. Красивая фамилия, только вот убогой не подходит. 
Дверь была распахнута. На улице все еще жарко. Я поднял было руку, чтоб постучать, но задумался. Что, если выйдет ее мама или папа? Скажу им, что Есения забыла в школе тетрадь, да. Но это дневник, лучше бы отдать его ей лично в руки. 
Ох, я правда «немного циничный»: сам-то уже прочитал все, а вот родителям нельзя? Это как раз тот случай, когда ее предкам лучше узнать, как несчастна их дочь – может, станут лучше о ней заботиться. 
Нет, мне нет никакого дела! Что я, в самом деле?..
- Ты не устаешь поражать меня! Как ты умудрилась попасть в такую позорную ситуацию! – услышал я женский голос, так и не успев постучать в открытую дверь. 
Мама убогой? Кажется, она ругается. Будет неловко, если я сейчас появлюсь. Или наоборот? Видимо ругается она на дочь. Ведь кроме нее нет в доме того, на кого еще можно сказать «умудрилась»?
Ответ убогой я не смог разобрать. Вечно она шепчет.
- Не хотела! Ты слышал, отец? Теперь учитель считает тебя вором, Есения. Что будешь делать с этим? 
До зубной боли разочарованный голос матери заставил поежиться даже меня. Могу представить, как умирает сейчас убогая.
- Тебе следует научиться стоять за себя, - усталый голос мужчины.
- Что с тобой дальше будет, - безнадежно сокрушается женщина.
- Хоть ради нас с мамой заведи себе подругу. Постарайся хоть немного! Нельзя просто плыть по течению.
- Почему ты продолжаешь разочаровывать нас?
Убогой не дают вставить и слова. Ее осуждают за то, чего она не делала, в чем не виновата. В них нет злости на нелюбимого ребенка, но нет и поддержки своего чада. Они просто сокрушаются, даже не вникая в то, кто и зачем подставил их единственную дочь! 
Им точно стоит почитать дневник. Тогда бы они узнали, насколько ценна для нее любая поддержка. Ей не хватает уверенности, почему они не понимают? Как она сможет что-то сделать, если не чувствует, что хоть кто-то может ей помочь? Что кто-то ХОЧЕТ ей помочь. Родители из них, мягко говоря, не очень. 
Сцепив зубы, я стукнул пару раз и вошел, не дожидаясь приглашения.
- Здравствуйте. У вас открыто, вот я и вошел, - сдерживая раздражение, поздоровался я. 
На меня уставились три пары удивленных глаз, в одной из которых стояли слезы. Вот же нытик… 
- Ты за… - начал я, но резко оборвал себя. 
Если я сейчас скажу, что она что-то забыла, родители разочаруются в ней еще больше. 
– Ты одолжила мне конспект, - лихорадочно придумывал я достойную для убогой причину моего появления, даже не пытаясь понять свое рвение спасти эту дурочку. – Я здесь немного не понял, не могла бы ты мне объяснить? – помахал я дневником и жестом намекнул соседке, что нам необходимо уединиться. 
Ее глаза превратились в блюдца, когда она узнала тетрадку. Только бы не ляпнула чего. 
- Откуда… - начала она и я досадливо поморщился. 
Клуша!
- Могу я поговорить с вашей дочерью на улице? – спросил я у родителей, которые со все большим подозрением меня разглядывали. 
Да уж, если я надеялся, что подниму рейтинг дочери в их глазах, то ошибся: своим внешним видом я его могу серьезно подпортить. Как не посмотри, а тип в маске и кепке, в черной одежде в солнечную погоду вызывает у всех подозрение. Вот и мама перевела хмурый вопросительный взгляд на дочь.
- Я не… - снова попыталась все разрушить эта утка, до которой доходит на третьи сутки. 
Дойдет ли вообще?
- Я новенький, сижу с Есенией на физике и химии. Она любезно одолжила мне свои записи, - подчеркнул я, зло стрельнув в убогую глазами. – У меня проблемы с химией, вот хотел позаниматься вместе.
- Конечно! – обрадовался вдруг папа, увидев в моем лице перспективу для дочери покинуть свою раковину. – Сеня, что же ты стоишь! Проводи одноклассника в свою комнату, позанимайтесь.
- Не сказать, что Сеня много понимает в химии, - скептически посмотрела на отца семейства более догадливая мать.
- Лучше сделай детям чая! – многозначительно посмотрел на нее отец. – А если у вас возникнут вопросы, обращайтесь ко мне, чем смогу – помогу обязательно.
- Спасибо! – горячо поблагодарил я и подошел к убогой, которая встала из-за обеденного стола, за которым сидело семейство до моего появления. – Где твоя комната? – ткнул я ей в лицо ее дневником. 
Она все еще ничего не понимала, но на вопрос кивнула себе за спину в коридор. Наконец, она сдвинулась с места, всем своим видом выражая крайнюю степень непонимания.
- У тебя огромные проблемы с сообразительностью! – зашипел я, когда убогая закрыла за нами дверь своей комнаты. 
Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, немного увеличенными стеклами больших прямоугольных очков в черной пластиковой оправе. Они точно из прошлого тысячелетия.
- Почему?.. Откуда?.. – шепотом она пыталась сформулировать миллион вопросов, роящихся в ее аккуратно причесанной головке. На лице царил испуг, взгляд прикован к «большой тайне» в моих руках.
- Это, - поднял я дневник повыше, - я отобрал у твоих милых подружек, Лиды и Оли, если я правильно запомнил имена. Они собирались прочесть его, но не успели, благодаря мне, - гордо заявил я, протягивая ей потерю.
Она со вздохом-стоном забрала ее и крепко прижала к себе, прикрывая глаза. Тоже мне, ценность большая. Вряд ли найдется на свете дневник с более невинным содержанием. И скрывать-то нечего. Что за дурочка…
- А ты не… - распахнулись вдруг полные ужаса глаза.
- Нет, - без зазрения совести соврал я, - я не настолько беспринципный. Да мне и неинтересно, - переигрывая безразличие, пожал плечами я. 
Но она сразу расслабилась, ни на секунде не усомнившись в моей честности. Вот тут и появилось «зазрение совести». Пришлось его проигнорировать. 
– Но тебе стоит более внимательно следить за ним.
Девушка кивнула и поставила дневник на книжную полку. Мда, надежно спрятала. Без комментариев. А, может, она хочет, что бы его нашли? Или так верит во всеобщую честность намерений? 
Такой идиотки я еще не встречал. Даже любопытно.
- Спасибо, - выдохнула убогая, когда повисло неловкое молчание. – Тебе нужна помощь с химией? – после еще одной паузы вдруг спросила она, пока я оглядывался. 
Странная безликая комната. Прямо как моя в новом доме. Хотя нет, в моей уже можно обнаружить следы: любимые колонки, гитара, вся коллекция книг Кинга, бардак. В комнате убогой на книжной полке стояли невыразительные старые корешки, ни плакатов Леди Гаги, ни фоторамок, на окне какой-то мелкий горшок с одним торчащим из него листом, круглый аквариум с золотой рыбкой и куцым кустом, торчащим из камней. Шторы коричневые, покрывало синее с узорами нелепыми, пестрый коврик – безвкусно и пресно. Письменный стол, кактус, рюкзак на стуле. Старинный ПК – ровесник динозавров. 
Все какое-то… никакое, как и хозяйка.
- С химией никаких проблем. У меня, - ответил я после паузы. 
На лице убогой отразилось смущение. У нее-то проблемы явно есть, и не только с химией. Но я не об этом.
- Мне кажется, эти две… - проглотил я ругательство, чтоб убогая не сгорела от смущения, - не отстанут от тебя так просто. Они уже почувствовали вкус власти, когда выставили тебя воровкой журнала.
- Откуда? – снова удивилась она, а я закатил глаза и нагло присел на стул, убрав с него рюкзак. 
От нее приглашения не дождешься. Сама продолжает стоять у полки, не зная куда себя деть. И сесть-то некуда, кроме этого старого стула и кровати. Точно, ведь в этой комнате наверняка не бывает гостей.
- Откуда знаю? Да это же элементарно, Ватсон, – протянул я, пока лицо убогой продолжало выражать удивление. 
Господи, ну, правда! 
– Во-первых, ты не способна сделать ничего плохого... То есть, ничего такого. Вообще ничего, короче.
Наблюдая за тем, как потухают ее глаза, как опускается ее подбородок, меня пронзила досада на свою бестактность. А когда она кивнула, принимая мои слова, я едва не застонал, чувствуя себя живодером, мучающим пингвиненка. Да, она напоминает мне эту долбанную птицу: летать не умеет, живет в холоде безразличия от окружающих, вся какая-то несуразная и черно-белая (в соответствии с рекомендациями завуча).
- А во-вторых, я видел, как Лида заходила с журналом в раздевалку, - добавил я со вздохом. 
Сам до конца не понимая, зачем и почему, я решил задержаться в этой комнате.