Черешенки

2 образ. МОНГОЛ ШУУДАН

Я сидел у дома на корточках. Был босиком и накалившийся от полуденного солнца бетон жарил мои ступни. Но мне было приятно это ощущение. Когда выскакиваешь без обуви летом на улицу из скучной прохлады дома и тебя окатывает волной загустевшего от июльской жары воздуха. Аж дух захватывает поначалу! А через секунду ты уже скачешь как перепуганный, пленённый кузнечик в стеклянной банке, накрытой ладонью. С ноги на ногу, с ноги на ногу. Смеёшься и щуришься от яркого нового солнца. В детстве оно каждый день - новое. Потом то ли кожа ступней привыкает к сперва такому невыносимому жару, то ли каким-то способом она начинает вбирать в себя столько тепла, сколько сможет вытерпеть. А куда тогда девается остальное тепло? Не понятно мне совсем было это. Я сидел в одних трусах, без майки и долбил ивовой веточкой по муравьям. Было у нас такое нехитрое занятие - долбить по муравьям. Причём оно как-то вполне себе успешно уживалось с другим, так же не особо замысловатым занятием - кормить муравьёв. Кормёшка и долбёшка чередовали друг-друга в неустановленном никем и ничем порядке. Что там срабатывало в мальчишеской голове, что внутри переливалось или пересыпалось одно в другое? Неизвестно. Но что-то такое обязательно происходило, ведь мы точно знали, чем именно нам в определённое время хотелось заниматься. Отломать от ивы или вишни тонкую, гибкую ветку, или начать ловить мух, и лучше конечно зелёных, жирных. Если мух было ловить лень, а долбить муравьёв тоже не хотелось, тогда приходилось их кормить сахаром. Юркая, маленькая ладонь тайно то и дело ныряла в большой мешок, стоящий в коридоре. Родители всегда, и не только мои, покупали сахар сразу целым мешком. Как только его содержимое опорожнялось наполовину, мама объявляла об этом отцу и он вскоре затаскивал в коридор новый мешок - полный. Часто я ему помогал, мы с ним ездили за сахаром на мотоцикле и вместе тащили тяжёлый мешок с крупным трафаретным словом "сахар" и какими-то печатями на пухлых, плотно набитых боках, - сначала из магазина к коляске, потом из неё затаскивали в дом. Мне это занятие очень нравилось из-за того, что отец меня всегда благодарил и называл силачом. А ещё мне нравилось отцовским раскладным ножиком вспарывать верхушку нового мешка. Я даже ждал этого замечательного момента, в нетерпении проверяя не закончился ли сахар в старом. И когда, не усмотрев, пропускал драгоценный для меня момент и новый мешок начинала мама (отец мне бы сказал)- сильно обижался. А она никак не могла понять этой моей обиды. "Экая беда - мешок не разрезал" - в полном недоумении говорила она и качала головой в "бигудях". Ещё мной была замечена одна необъяснимая странность. Сахар в мешке пах, а когда им наполняли нашу фаянсовую сахарницу, разрисованную по кругу ярко-жёлтыми подсолнухами - уже не имел абсолютно никакого запаха. Совсем. Я раз шесть наверное бегал в какой-то из вечеров из кухни в коридор и из коридора на кухню. Всё нюхал, нюхал, нюхал. Не пах и всё тут в сахарнице, хотя тот же самый сахар, а не какой-то другой, в мешке издавал очень густой, сладковатый аромат с еле уловимой ноткой влажной мешковины. Это для меня так и осталось навсегда необъяснимым. Мама на моё "почему так?" отвечала, совсем не задумываясь: "Не знаю". Отец - тоже. И тогда к моему удивлению примешивалось жгучее непонимание - "Почему их это совсем не заботит?"
  Я черпал слегка желтоватый песок и отправлял в имеющийся карман, чаще всего в задний, что на трениках с лямками (самые тогда ходовые штанцы). Очень часто потом мама ругалась, перед стиркой выворачивая все карманы на всех семейных нарядах с обязательной методичностью. Мои как всегда были слипшимися. Словно специально кто-то зачем-то их заклеил. Сладкие остатки от муравьиной кормёшки в процессе проведения своего досуга в обществе мальчишки, под воздействием жары, воды и пота превращались в липкий сироп, который потом засыхал и как очень даже неплохой клей склеивал карманы вместе с их содержимым. И нередко там в пещерах карманов было погребено целое уличное богатство: дюжина копеечек, а то и пара десятков, алюминиевые шпонки для рогатки, гладкий морской камешек, огрызок химического карандаша, кусочек уже жёваного битума, какая-то красивая целофанка с надписью на иностранном языке, цветные стёклышки из разбитой трубы - калейдоскопа, иногда там обнаруживались карты, за которые мне вдвойне влетало и много чего ещё особо ценного. Мама с большим трудом выковыривала всё это моё, как она называла - "барахло" и небрежно кидала на пол. Наши ценности в этом вопросе с ней не сходились вовсе. Я конечно же сетовал на себя, если что-то не удавалось спасти - от сладкого клея многое приходило в негодность. Так однажды по собственной безответственной глупости я даже лишился настоящего сокровища - негашённой марки "Монгол шуудан"- всадник с плёткой в длинном зелёном халате на коне, задравшем почему-то не передние, а задние ноги. Эх. 
  Муравьи сахар любили очень. Не знаю, может быть даже больше чем мух. Я доставал его маленькими щепотками из кармана и бросал им на бетон перед домом. Они дружно налетали на него и каждый, хватая своими цепкими клешнями по малюсенькому кристаллику, быстро всё растаскивали. Тащили всё в одну сторону - в палисадник, под кусты разросшейся сирени. Там они ныряли в свои норки. Я давно изучил их маршрут. А ещё из тех норок время от времени выползали другие муравьи, покрупнее и с крылышками. Но странно - они совсем не летали, а также ползали как и бескрылые. Мы их называли почему-то королевами. Может потому что они казались нам такими ленивыми, что не могли даже пользоваться своими крыльями. А ещё они никогда сами не бегали за сахаром. Остальные муравьи им его подносили. Конечно - королевы.
  В тот день я муравьёв не кормил. Я по ним долбил. Несильными, хлёсткими ударами отправлял их на тот свет. Да, пожалуй о "том свете" я и не задумывался совсем в том возрасте. Просто хлестал по бедным мурашам сверху вниз ивовым прутиком и всё. Мне было интересно другое, как они - муравьи выносят с поля боя своих товарищей. Ах, до чего же смелые и дружные были эти малявки! Ни одного не оставляли в беде. Они как-то безмолвно умудрялись оповещать об опасности весь свой муравейник и уже несчётное количество маленьких храбрецов неслось на выручку. И чем интенсивнее я долбил веткой, тем больше их становилось. Они меня восхищали! Наглядный урок мужества и настоящей дружбы от самой природы, приподнесённый маленькому мальчишке его же неосмысленным поступком.
 - Что делаешь?
Я поднял голову, не переставая своё занятие. Это был Бокаша. Он жил в соседнем бараке и учился в одной со мной школе, только в параллельном классе. Стоял в своих старых сандалиях, на два-три размера больше чем надо бы, тоже без майки, но в штанах - синих трениках с лямками внизу (как положено). Он очень аппетитно жевал горбушку чёрного хлеба сверху обильно намазанную густой, оранжево-жёлтой икрой из баклажанов.
 - Ты, что гулять вышел? -спросил я, его же вопрос бесцеремонно оставив без ответа. Да и не нужен ему был никакой ответ. Он и так всё прекрасно видел. Всё, мною устроенное, муравьиное сражение на бетоне.
 Он уже сидел рядом со мной, но не на корточках. Плюхнулся прямо задницей на горячий бетон и продолжал жевать свой хлеб с икрой.
 - Не, щас не пойду гулять. Не могу. Батя дрова скоро привезёт, разгружать надо будет. Сидим с мамашей - ждём.
Дрова в Черешенках - это отдельная история. Дрова и уголь. Трудно было достать и то и другое, а они были ох как нужны для наших "картонных" домиков. Чем-чем, а топором Черешенские дети научались владеть чуть ли не раньше ложки. Сарай всегда должен зыть забит дубовыми и берёзовыми поленьями. Закон.
 - Так у него же самосвал. Зачем разгружать? Подъедет и сам высыпет куда надо.
Бокаша глубоко, сожалеюче вздохнул.
 - Он не на своём Зилу привезёт, а на батином Пелёдика трандулете.
 Отец Серёги Пелёдова возил людей на Газ-66 с будкой.
 - А что батькова машина, сломалась?
 - Нет - не сломалась. Он что-то объяснял там мамаше, но я ничего не понял. Замены-подмены.
 - Понятно, - сказал я. Хотя ничего понятного не было. Я долбил по муравьям.
Солнце уже ощутимо нажгло макушку. "Надо бы кепку сегодня надеть" - подумал я. Мысли в голове были грузными как объевшиеся сочной травы коровы, к ногам которых ещё к тому же привязали по гире. Это всё жара. Лень даже было хватать этих медленно плывущих коров и превращать их в слова.
 - Будешь? - Бокаша протягивал мне свой бутерброд.
 - Давай, - сказал я.
Он ещё два раза откусил от него, широко раскрывая рот, и протянул мне.
 - Добивай.
Я уже не долблю по муравьям, ветку закинул в кусты к королевам. Сижу тоже на заднице рядом со своим другом и ем его хлеб. Вкусно.
 - Мамаша вчера четыре банки принесла, - с плотно набитым ртом говорит мне Славик Боков, он же Бокаша. Я с трудом понимаю сказанное. Это он про баклажанную икру.
 



Бадри Горицавия

Отредактировано: 28.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться