Черешенки

4 образ. АСТРЫ ТОМСОНА

  И этому дождю так же пришло время закончиться. Эх, как же он хлестал! Я подозвал маму к освобождённому от штор окну и, указав на стекло, произнёс восхищённым голосом, сдобренным ноткой детского удивления:
 - Смотри какой дождь жирный! - мой палец змейкой заплясал по гладкой поверхности.
 - Почему жирный? - спросила она меня,глядя в окно.
 - А какой же?! - ещё больше удивился я.
От самой каменной отмостки нашего барака до низенького деревянного забора весь палисадник мама засадила астрами. Она очень любила эти цветы. "Астра - королева сада". Много раз я слышал это от мамы. До того любя так она говорила, подолгу возившись с цветами: сажая, пересаживая, каждый вечер поливая их, выдёргивая сорную траву меж кустов, что они в моём воображении не надолго обретали человеческую душу и представали во всём своём наречённом мамой величии.
- Вон те - королевы, мам, - указывал я на высокие - мне по плечо, ярко-жёлтые, крупные соцветья, которые строгим как по линеечке рядком окаймляли с трёх сторон наш палисадник,- А эти пока ещё только принцессы, - широким жестом обеих рук обводил я центр цветника. Там росли астры, доходившие мне лишь до пояса, до колена и совсем лилипуты, еле возвышавшиеся над землёй, с меленькими цветками - бутончиками.
- Ах, принц ты мой - выдумщик, - хохотала мама и брызгала в меня тёплой водой из лейки. Живые волны нашей общей искренной радости пробегали по разноцветным лепесткам почти физически ощутимыми колебаниями. Наверное в такие моменты цветы тоже смеялись вместе с нами. Палитра расцветки цветков просто поражала. Жёлтые, красные, розовые, фиолетовые, синие и ещё десятки оттенков этих цветов и их сочетаний. Все астры были разных сортов и имели замысловатые названия. Мне почему-то запомнился сорт "Астра Томсона". Я всё допытывался у мамы кто этот самый Томсон, где он живёт и почему астра именно его. Но мама не имела ответа. Как впрочем не находилось у неё, что ответить и на многие другие мои вопросы. "Не такие уж эти взрослые и умные" - думал я. Подходить с "Томсоном" к отцу я даже не собирался. Я заранее знал его ответ - поднятая молчаливая бровь над левым глазом.
Так выходило, что палисадник наш цвёл с ранней весны до поздней осени. Один сорт отцветал - зацветал другой. Этот чудесный цветник являлся маминой гордостью. Ей часто приходили по почте маленькие пакетики с семенами. Каждая такая маленькая посылка была для неё большим праздником. Даже щёки у неё становились розовыми от счастья. "Новый сорт! - торжественно объявляла она, потряхивая крошечным гремучим пакетиком под самым потолком. Отец на это почему-то всегда молча поднимал бровь над левым глазом. Ну, это вы уже знаете. Всё, что касалось цветов его не касалось. И он всегда одинаково реагировал, если кто затрагивал эту тему. Слепому поклонению пестикам и тычинкам не доставалось места даже на самой отдалённой галёрке и на чердаке в его мировосприятии.
Дождь и в правду казался каким-то жирным. Обычно вниз по глади стекла скользили быстрые маленькие капли. Но в этот раз волны бушевали на прозрачной поверхности. Сильный ветер дул в сторону нашего дома и целые потоки обрушивал на его стены и окна. Я вглядывался на улицу, но ничего не мог там рассмотреть. Всё потеряло свои очертания. Всё размазалось, растеклось. Оставались нетронутыми только цвета. Не мог рассмотреть я и мамины астры. Стекло было как будто вымазано чем-то бесцветным, но очень жирным. Квадрат палисадника напоминал мне одну из тех картин, которые малюют совсем уж маленькие детишки, хватая без разбора все краски подряд и ляпая кистью по бумаге то тут, то там - пока не закрасят все белые места. Ещё такие картины я как-то видел по телевизору, но их рисовали уже взрослые. По моему мнению странные взрослые. Может быть даже очень несчастные. "Наверно в детстве у них совсем ничего не было для рисования. И теперь, когда они уже сами могли себе купить и краски и какие хочешь кисти их одолевала потребность рисовать именно то, что не было ими нарисовано давным-давно" - так я думал о странных взрослых и их детских картинах. За стеклом образовалась этакая многоцветная живая "мазанина" под проливным дождём. Хаос цвета, ограниченный прямоугольником окна. Мне было хорошо знакомо это слово - хаос. Так отец называл мой письменный стол, стоявший в углу зала, за которым я делал школьные домашние задания. "Хаосом" конечно же был не сам стол, а то в каком порядке, а вернее беспорядке находилась его поверхность.
 - И как ты только умудряешься найти что-то в таком хаосе? - скорее не спрашивал, а укорял меня отец. Правда делал он это совсем не зло - так, лишь бы до меня долетели его слова - как игривый пендаль.
И только когда в моё ухо внезапно, из-за спины залетало как нахальная муха это слово, я его сразу же начинал видеть - мой хаос. Прозрение было моментальным. До того момента хаос от меня надёжно прятался. Удивительное дело! Не правда ли?
Через какие-то две молниеносные минуты при помощи правильно выстроенной архитектуры из чрезвычайно ровненьких стопок учебников, тетрадок и альбомов для рисования, а так же отправленных по своим местам (в обёрнутый фольгой гранённый стакан и в деревянный пенал с наклеенным Леопольдом) ручек, карандашей и наполовину засохших старых фломастеров, на столе воцарялась гармония. Это слово я тоже знал. Правда время от времени. Больше мне как-то дружилось с хаосом.
 - Всё нормально, мам! Все - целы, - я уже был на улице. Стоял напротив нашего дома за заборчиком, с капроновой сеткой в одной руке и запиской в другой. Мама всё так же была у окна на кухне. Мы оба с противоположных сторон смотрели на одно и тоже - на наши астры. Я - через деревянные редкие штакетины, с облупавшейся синей краской, мама - сквозь мокрое, но уже не "жирное" стекло. Ветер и ливень смогли только лишь пригнуть наши цветы к земле. Жёлтых королев - посильнее. Сломанного стебля я не одного не увидел. Худенькие, милые принцессы не поддались стихии. "Лилипуты" тоже были в порядке. Я заметил несколько перепуганных букашек выбиравшихся из под тёмно-зелёных листков. Угроза миновала.
Мама махнула мне рукой - "Иди уже". За её спиной появилось заспанное, жующее лицо отца. Поднял ли он бровь над своим левым глазом , я уже не видел.
  Сквозь крупные ячейки авоськи красовались своими зеленоватыми боками шесть пустых молочных бутылок с широким горлышком. Они слегка позвякивали в такт моим мелким шажкам. На клочке картонки, оторванной от квадратной упаковки "Геркулеса", в столбик при помощи простого карандаша, дежурившего в маминой книге рецептов было аккуратным женским подчерком написано: "два кефира.четыре молока.батон.пол-буханки чёрного.лаврушка.спички-5кор."
И чуть ниже под косой  чертой - "Валь, продай Юрику спички пожалуйста. Нина".
Меня послали в магазин. Единственный он был во всех Черешенках, находился недалеко от нашего барака. В общем-то всё в Черешенках находилось недалеко друг от друга. Поэтому-то там и были все друг другу соседями. Я бодро топал по мокрой бетонной дорожке. Завидев впереди себя лужу, брал разгон и лихо перемахивал через неё лучше всякого горного козлёнка. Воздух после дождя был чудо как свеж! А ещё давила на уши непривычная тишина. После нескольких  часов не прекращавшейся монотонной долбёжки крупных и частых капель по шиферу барачной крыши, все звуки мира словно умерли. Мне казалось, что я был самый первый, кто очнулся от гипнотического шума дождя. Шарканье и хлюпанье моих подошв солировали в мёртвой тишине. А ещё - стук моего сердца. Начиная с середины моего пути начали появляться люди. Словно как те букашки из под листков астры, они выползали из своих укрытий - кто из квартир, а кто и из сараев (кого где ливень застал). Вслед за людьми освободилось из плена сбежавших туч и солнце. Маленькими бриллиантиками тут же засверкали тысячи небесных капель, повисших на чём только можно было. Послышались первые птицы.
  По пути я помог тёте Зине. Тётя Зина была хорошая. Жила она у самого магазина в таком же точно бараке как и мы, но была совсем одна. Мужа у неё не было, а единственный сын уже давно сидел в тюрьме. Я его никогда не видел. Да так никогда и не увидел "Кирилла её непутёвого", как называла его моя мама. А ещё у неё была только одна рука. Она всегда носила платья только с длинными рукавами. Один из них был наполовину пустым. Я узнал от отца, как она руку потеряла. "В станке закрутило" -рассказывал он мне о том несчастном случае, когда тётя Зина была ещё молодой и работала где-то на севере на большом заводе. "А как это - "в станке закрутило"?" - с широко расширенными глазами удивлённо спрашивал я. "А вот так. Бр-р-р-р-р" - громко бренчал отец, неумело имитируя работающий станок и ладонью с выставленным указательным пальцем, чертя в воздухе быстрые круги.
Тётя Зина проморгала начало дождя, а когда опомнилась, было уже поздно - он стоял стеной. Вывешенное сушиться бельё, недавно ею постиранное так и осталось висеть цветными парусами на улице под сумасшедшим ливнем. Вот это бельё я и помогал собирать тёте Зине. Но только уже с земли. Верёвки не выдержали сильных порывов ветра.(Затонул парусный корабль).
 - Что же, теперь опять всё стирать? Да, тёть Зин? - наивно и глупо спросил я, бросая в большой алюминиевый таз перепачканные вещи. Такие вот детские вопросы. Но как мало ещё видел я всяких несчастий и горя! У меня просто не было большого опыта и мне не ведомо было, что в таких случаях полагается говорить, чтобы успокоить и поддержать человека. А мне так хотелось поддержать её, так хотелось успокоить! Тётя Зина, со всею своей одинокостью, со своими известными и неизвестными болячками была наверное самая добрая тётя во всех Черешенках. Во всяком случае для нас - мальчишек. Кто ещё вытаскивал на улицу вкусные горячие пирожки с капустой, с яблоками, с яйцами и зелёным луком на огромной тарелке и кричал нам "Налетайте!"? У кого ещё всегда находилась "случайно" конфета при встрече с нами? У кого ещё можно было одолжить до следующего выходного десяток на мороженное? И кто его не задумываясь нам давал?
 - Не переживай. Ничего страшного. Прополоснуть только и всё,- Ох-ох, ветряка этот. Ну, ничего. Земле зато хорошо - всю улило. Ей влага всегда нужна, - тихо выговаривала тётя Зина.
Вот так. Успокоить я её хотел, а вышло так, что она успокоила меня.
  Авоська заметно потяжелела от строго по списку выполненных закупок. В карманах тихо погромыхивали спички в деревянных коробках, во рту перекатывалась, выданная мне в качестве благодарности тётей Зиной, мятная карамелька.
"Надо отдать сумку дома и быстрее бежать к Лавреше. Мы вместе с ним натаскаем воды тёте Зине для полоскания. Чё, там - по три раза сходим к колонке и готово!" - так думал я, спеша из магазина.
  То ли ранняя весна была в это время, то ли поздняя осень, а может и середина лета - точно не могу сказать. Не помню я, а врать мне совсем не хочется.
 



Бадри Горицавия

Отредактировано: 28.04.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться