Черешенки

Размер шрифта: - +

6 образ. КРЕЩЕНДО





    Дважды в год Черешенки покрывались белым цветом. Зимой и в тот короткий период весны, когда цвели вишни. Небесная мука и взорвавшиеся почки вытесняли нагромождение земных красок. Белое - это всегда только начало. Оно целомудренно и торжественно, но его слишком легко испачкать. Да уж, действительно - всюду неумолимые циферблаты и цифры, и кисть невидимого художника уже занесена над нетронутым полотном. Абсолютно белое - мимолётно. Сколько длится чувство восхищения и радости? А так ли важно это - сколько?Важнее другое - почему оно так же, как и всё остальное, попадает в ограниченные рамки времени? Не всё чувство целиком, от его зарождения до исхода вовне, а только её самый высокий пик. То волшебное место, где часы и минуты исчезают. Тот момент абсолютного счастья, когда кажется, что наступившее безвременье будет вечным. Почему, взлетев на самую вершину, ум не остаётся там, добровольно пленённый фантастическим по ощущению чувством?Почему после - обязательно вниз? Кто быстрее, кто медленнее, но всё равно - только вниз. А издали как всегда тихо-тихо уже подкрадывается монотонное тиканье, никогда не сбивающееся со своего равномерного ритма.

1-я часть(короткая)

  Про такой дождь бабушка говорила: "Посикал и перестал". И действительно, узкую полосу бетонной дорожки и ту он не смог полностью намочить, хотя и были его капли крупные как слёзы лошади. Лихо начал, но потом вдруг передумал. Так часто бывает в мае. Дождь словно пробует свои силы,тренируется. Вот и в этот день всё начиналось шумно, предвещая настоящий ливень. Внезапно поднявшийся ветер нагнал, словно бестолковое и испуганное стадо овец, огромные тучи с изодранными боками. Они были толсты и расхлябаны, отливали свинцом и синяками. В один миг стало темно, словно щёлкнули небесным выключателем. Ветер куражился. С земли клубами вздымалась пыль. Узкая пирамида высоченного, одинокого тополя гнулась то в одну то в другую сторону. "Ну, что то сейчас будет" - услышал я голос отца за спиной и тут же - первый раскат грома. Потом ещё один, и ещё. Скрежещущий, резкий звук, словно могучий великан рвал толстый металл на части. Молния. Я вздрогнул и глаза сами собой закрылись. Тут же лёгкое "тюк-тюк" об стекло. Это первые дождевые капли. Ветер снёс их на наше окно. Тюк-тюк. Тюк-тюк. Тюк-и всё. Тишина. Вот и весь дождь. Как же точна моя бабушка.
  Я уже был на улице.Шёл по той самой пятнистой от капель бетонной дорожке. Солнце сорвало со своего лица паранджу и уже во всю жарило. Слева от меня линия сараев, справа - низкий, длинный заборчик, за ним бараки. Абсолютно бесцельно шлёпал я босыми ногами по тёплому бетону, пьянеющий с каждым шагом и с каждым вдохом. Дождь и гроза вычистили воздух до состояния выдоха ангела. Я не дышал им, я его пил. Жадно и взахлёб. Дойдя до последнего в линии сарая во мне всё остановилось. Сначала это сделали глаза, через секунду - ноги. Удивление залило голову до краёв. За тем сараем была площадка для складирования угля, отгороженная с трёх сторон старыми листами железа, снятого с какой то крыши. Обычно в конце лета или в самом начале осени к ней подъезжал полный самосвал и разгружался. После уже вёдрами и тележками жители растаскивали чёрное топливо по своим сараям. Покупать машину целиком было намного выгодней, чем привозить его мешками. Но до лета было ещё далеко и за листами железа угля ещё не было. Так-то оно так, но в тот момент площадка не оказалась пустой, а вместо привычного чёрного она имела белый цвет. "Что за чудеса !" -непонятное стукнуло мне по вискам. Передо мной на земле был кем то каким то образом нарисован абсолютно белый квадрат. Потом я приблизился ближе, вгляделся и височное постукивание тут же прошло. "Ага" -сказал я про себя. Повернул голову назад и снова, но уже вслух сказал: "Ага". Я даже закивал подбородком и прищурился словно опытный сыщик.
  А дело было вот в чём. Напротив площадки находился барак, в крайней квартире которого жило семейство Олега Немого. У них тоже как и у всех был свой палисадник, но они не устраивали из него как все огородик. В их палисаднике росли только вишнёвые деревья. По весне их облепляли бесчисленные белые цветки, летом - сочные, сладкие вишни, ну и конечно же мы - мальчишки.
Вот и вся разгадка - белыми лепестками от вишнёвых соцветий была выстелена площадка для угля. А художником являлся недавний ветер. Это он перекрасил чёрный квадрат в белый. Посносил цветки с деревьев и невидимой метлой замёл их на огороженный мольберт.
"А так даже лучше" -подумал я. Подумал бы и ещё что-нибудь наверняка, но мысли мои резко оборвал рыжий котяра. Он словно с неба свалился прямо в центр того самого белого квадрата, которым я любовался. Через секунду котов уже было двое. К рыжему присоединился ещё и чёрный. Они тут же сцепились в неистовой драке. Под оглушающее шипение чёрно-рыжий клубок запрыгал, завертелся по белому рингу. Всё закончилось стремительно, так же как и началось. Хвостатые бойцы разбежались в разные стороны, облепленные вишнёвыми цветами и наверняка каждый уверенный в своей победе.
-Май. Вот они и бесятся, бродяги - услышал я сзади знакомый голос и повернулся. На своём пороге сидел и курил дядя Боря, отец Олега Немого. Он всех почему то называл бродягами.
-Да, -коротко согласился я с ним, а мысли были заняты совсем другим. Мне было жаль разрушенное бешенными котами старание ветра. Вздохнув, я пошлёпал дальше. 

2-я часть(не короткая)

Пьяные сверистели прилетели в то утро рано. Но до этого, в прямом смысле шумного события, выпал самый первый снег. Ещё не началась календарная зима, но осень, уже упаковав свои красно-жёлтые чемоданы, сгорбившись сидела на них с унылым, коричневым лицом. Квартира, в которой мы жили, быстро выстужалась. Да и в других квартирах Черешенских бараков, тепло не сильно то любило задерживаться в гостях. В холодное время наша печка наедалась на ночь от пуза. Перед отбоем в её не насыттное брюхо закидывалась приличная охапка берёзовых и дубовых поленьев, а с наступлением сильных морозов ей полагался десерт в виде целого ведра угля. Иногда её даже баловали настоящим деликатесом - Донецким антрацитом. Мы засыпали каждый раз в тридцатиградусной духоте. Как рыбы, выброшенные на сушу - мокрые, тяжело дышащие, неподвижно лежали наши разморённые тела поверх одеял. Осознанно устраивать себе такие экскурсии по пустыне было  вынужденной мерой. Картонные (как выражался отец) стены бараков являлись отличной ширмой, и только лишь ширмой, но не как не хранительницами тепла. Раздеться до нога, искупаться, посходить с ума от счастья, танцуя и прыгая, поплакать в одиночестве, можно было за ними смело, не опасаясь, что кто то увидит. Стены скрывали за собой многое: перекошенные лица ругающихся и измятые одежды обнимающихся; стиснутые зубы страдающих и раскрытые рты спящих; взъерошенные причёски обрадованных и высушенные глаза опечаленных. Драмы и комедии каждый день и каждую ночь совершались за ширмами стен. Каждая квартира как маленький театр со своими актёрами. И если увидеть домашние спектакли могли совсем не многие, то услышать - всегда пожалуйста, и платить за это не полагалось. К нашему семейному театру с двух сторон примыкали ещё по два конкурента. И поэтому программа спектаклей была очень насыщенной. Этакий круглогодичный театральный фестиваль для незрячих. Часто бывало и на улице появлялись случайные слушатели. Идёт к примеру человек мимо барака, неизвестно откуда и вроде куда то очень спешит. Но и он вдруг остановится, нагнётся, начнёт завязывать шнурки, а сам внимательно слушает. И не важно, что шнурки у него на резиновых калошах развязались, до того его сцена какая нибудь в спектакле заинтересует и поразит. Как звуки легко, словно приведения, просачивались сквозь тонкие стены, так и тепло покидало квартиры, уступая место зябкой прохладе, этой злой тёще домашнего уюта. Осенью и зимой мы неизменно встречали новый день, затаившимися в своих пуховых коконах личинками. Вот такой совсем неизученный виток эволюции. Сверхбыстрый переход - из рыбы в гусеницу. Первой всегда вставала мама. Она бабочкой в своей цветастой ночнушке быстро вылетала из своего тёплого, двойного местечка. Отец покидал тот же кокон, когда на кухне начинал свистеть чайник. Именно этот эмалированный свистун будил его. Мама не снимала с огня чайник, отец снимал его, а для этого ему нужно было встать. Такая вот домашняя традиция. Специально её никто не заводил, так уж вышло само собой со временем. Гремящего будильника у нас не было никогда. У мамы были строгие внутренние часы, у отца чайник со свистком, у меня - дисциплинированная мама. Очень часто я просыпался первым. Но я не поднимался с постели. Я ждал. Мне почему то очень сильно нравились утренние звуки, их постепенное нарастание. Я лежал в предрассветной темноте с открытыми глазами и слушал. Вступление как всегда было за старом диваном, на котором спали мои родители. Он непродолжительно хрустел и мимо моей спальни почти тут же прошлёпывали по голому линолеуму босые мамины ступни. Шлёп-шлёп. Строго как по нотам, на кухне мама сначала протяжно зевала, - потягивалась. Щёлк - включался электрический свет. Потом звук открывающейся и тут же закрывающейся двери в коридор. Пауза - мама вышла. Снова слегка скрипучая дверь - открылась, закрылась. Мама вернулась - концерт продолжается. Ещё один протяжный зевок. Зажурчала вода. Зашипел газ. Чиркнула спичка. Дверца холодильника хлоп-хлоп. Выдвинулся ящик кухонного стола. Ещё - один. Ложки вилки дзынь-дзынь. Наступает время соло чайника. Обожжённый паром свисток начинает жаловаться - сначала совсем тихо, потом громче, громче, громче. В зале недовольно хрустит диван. Чайник уже соревнуется с соловьём-разбойником. По линолеуму тяжело топают отцовские домашние тапочки. Чайник затыкается. "...как мы вам и обещали, дорогие товарищи..."-начинает надсадно хрипеть круглое пластмассовое радио, висящее рядом с окном. Мама: "Юрик,вставай" -мягко, протяжно, ласково.
Потом ещё раза три-четыре -"Юрик, вставай". Я слышу как кипяток разливается по бокалам. Отцовское шумное: "Подъём!". Но я не поднимаюсь. Я хочу прослушать весь концерт до конца. И снова мамино, совсем тихое, хоть и произносится прямо мне в ухо: "Вставай, сынок. Утро". Теперь можно и подниматься. Здравствуй, новый день! Счастливый день!
  Так было всегда, но не в то утро. Концертная программка была переписана. Хрустнул диван и я повернулся на бок, лицом к спальному проходу, там где вскоре должны были прошлёпать мамины ноги. Но они не показались в положенное время. Вместо этого я услышал из зала звук раздвигающихся штор и удивлённый голос мамы:
-Ого! Что-то рановато он выпал.
"Не наврал Лавреша" -подумал я, сразу догадавшись, что так удивило маму. Тут же пулей выскочил я из под тёплого одеяла в остывшее пространство комнат. Через секунду я уже стоял возле мамы, у окна зала. На улице лежал первый снег.
  Ещё два дня назад Профессор Мавродаки предсказывал его. Было это так. Я встретил Лаврешу у дома братьев Пелёдиков, -одинокого, загадочного, с задранной вверх головой. Он неподвижно стоял и смотрел на небо. Прежде чем к нему подойти, я тоже поднял глаза к верху. Небо как небо. Серое: облака плывут, вороны летают. Я снова посмотрел на Лаврещу. Он даже не шелохнулся. Словно замороженная статуя стоял он на том же месте, даже не моргая. Лёгкий холодок пробежал у меня по спине. "Надо его разморозить" -с такой мыслью в голове направился я к нему, признаться с меньшей целью спасти его, чем прогнать свой страх перед непонятным.
-Ты чего? -опасливо тронул я его за рукав куртки.
-Облака назад плывут, -услышал я его негромкий голос и выдохнул про себя - "Живой".
-Ну и что, -сказал я, вначале даже не вникнув в суть им сказанного. Потом до меня дошло и я спросил:
-Как это назад? Откуда?
-Не откуда, а просто назад. Ветер, видишь, вперёд дует, -и он указал растопыренными пальцами направление ветра. Я снова задрал голову вверх. Его рука почему то указывала от нас налево.
-А облака назад плывут. От ветра, -рука перевела указующие перста направо.
Сначала я уловил лицом внезапный порыв холодного ветра. Он дул с противоположной стороны, куда вначале указывал Лавреша. Значит тут он был прав. Потом я начал всматриваться в рыхлые облака неприятного цвета. И вскоре движение надо мной небесной армады поразило моё сознание. Оказывается удивительное находится не только под носом, оно ещё и на затылке. "Разве так бывает?" -такой вопрос обжог мою голову где то изнутри. Облака действительно двигались против ветра. Да, они плыли назад, как выразился мой друг. Но Лавреше я задал совершенно другой вопрос:
-И что это означает?
- Только одно. Совсем скоро выпадет снег. Всё сходится во едино. Видишь, и вороны с ума посходили, -каким-то торжественным  голосом ответил он. Совсем как завуч на школьной линейке.
Я сглотнул слюну. Похоже снова-здорова. Вылупился ещё один человечек. Вопрос я задавал лавреше, а ответ получил уже от Профессора Мавродаки.
-Вот увидишь, -предвосхитила моё "почему?" свежеиспечённая личность и многозначительно выставила вверх только лишь указательный палец.
Лавреша тут же вернулся в себя, как только из дома шумно выбежали оба братьев Пелёдиков. Я тоже сразу забыл все загадочные предзнаменования. Меня уже совсем не интересовали неправильные облака и взбесившиеся вороны. Мы гурьбой бежали на точку.
-Да, прав оказался Профессор Мавродаки, -мне казалась, что я это подумал. Оказалось, что произнёс вслух. Правда не громко и неразборчиво.
-Что? У какой макаки? -мама засмеялась.
-Юрик, ты что не проснулся? Ты что там плетёшь?
-Да, так, -ответил я маме и кулаками начал тереть глаза, словно выгоняя из них остатки сна.
Две пары глаз, взрослые и детские, через стекло смотрели на одно и тоже чудо. На улице было непривычно светло для такого раннего времени и уже можно было очень хорошо всё рассмотреть. Но это была лишь часть чуда.
Прямо перед окном у нас росла рябина. В том году она сильно заплодоносила. При чём до этого дерево сильно болело целых два года. Летом, когда деревья по соседству красовались своими пышными зелёными платьями, она носила рваные
обноски. Скукоженные ржавые листочки лишь клочками облепляли её сухонькие ветки, да и те моментально облетали, чуть только становилось холоднее. С нашей рябинкой тоже произошло своего рода чудо. Она не должна была выжить, но выжила. В конце лета, именно два года назад, отец привёз её в кузове своего Зила.
-Вот, под дом котлован копали и её в расход. Не мог такую красоту вам не показать, -отец стоял за бортом самосвала и показывал нам приподнятое со дна кузова дерево. Словно за распущенные волосы, держал он за развесистые ветви молодую рябину.
Отец не преувеличивал, она была действительно запредельно красивой. Деревце было небольшим. Совсем не толстый, аккуратненький и гладкий стволик, раздваивался к верху и густо разветвлялся. Благородный серовато-белёсый оттенок основания ствола постепенно переходил в красновато-бурый цвет тонких кончиков ветвей. Крона рябины была до того густа, что захотел бы кто посветить сквозь неё фонариком, у него ничего бы не вышло. Луч затерялся бы,запутался в её зарослях. Словно шикарная шевелюра на голове у африканской девочки, только не чёрного цвета. Ветви сплошь были покрыты продолговатыми листочками, смахивающими на пёрышки или маленькие пилки с частыми зубцами. Они уже успели местами покрыться лёгким багрянцем, ведь уже пахло осенью. А самым главным, самым удивительным и поразительным были большущие, ярко красные гроздья крупных, наливных ягод. Много-очень много таких гроздьев. Ветви ими были усыпаны. Гроздья были тяжёлые. Они тянули к низу лишённое своего жилища, деревце. Отцу составляло больших усилий удерживать его на вису, демонстрируя нам "такую красоту".
-Помню у нас, свиноматка вот такусенькая была, -он кивнул подбородком в сторону рябины, - гном-гномом,а постоянно по десять поросят выстреливала.
Мама, вытянув вверх руку и привстав на носки, сорвала первую же гроздь, до которой смогла дотянуться. Залюбовалась ею вблизи. Оторвала одну ягодку и положила себе в рот. Я тоже захотел. Отодрал от грозди сколько помещалось в моём кулаке и набил себе полный рот. Стал очень жадно жевать, до того аппетитно смотрелись ягоды. Мама слегка поморщилась:
-Кисленькая, -сказала она и положила в рот ещё одну ягодку.
Потом мама с отцом смеялись, глядя на меня. Я стоял с опущенной головой и усиленно отплёвывался. Привлекательные ягоды оказались лишь сперва кислыми, а после - абсолютно горькими.
-Надо чтоб их морозцем побило, тогда они более-менее съедобные будут, -объяснила мне мама.
Отец прервал смех первым:
-Я попросил Семёныча, что бы он ковшом под неё поддел. Корни целы. Может посадим, Нин? Хотя приживётся навряд ли. Да хоть снегирей зимой покормит.
Мама ответила удивительно. Не охая, не рассуждая, очень коротко:
-Приживётся, -вот и весь её был ответ.
Бедную рябинку посадили у выходящего из зала окна, там где у нас был свой маленький огородик. Мне кажется, что причиной того, что она всё таки смогла зацепиться за свою вторую жизнь, были наши взгляды на неё через то окно. Не постоянные обильные поливы и бесконечные комбинации прикормок и удобрений, а именно взгляды. От одного или от всех нас троих сразу, мысленно и вслух много раз посылались ей сигналы сочувствия и подбадривания.
"Болеешь, красавица. Ну ничего, выздоровеешь. Обязательно выздоровеешь". "Ну что ж ты милая, никак твои мучения не проходят". "Борись! Давай борись! Не смей сдаваться!"
  На третий год наша рябина подарила нам большую радость. В мае она вся покрылась курчавыми шарами белых цветов. Толстые шершни деловито возились в них. В сентябре с неё  можно было уже собирать богатый урожай ягод.
Чудо, что случилось в то утро совсем не было каким то необычным. Рано или поздно оно бы произошло. Можно сказать, что его даже ожидали. Оно уже случалось и до этого и не один раз. Много-много раз случалось и название этому чуду, к которому никак почему-то невозможно привыкнуть - первый снег. Он всегда самый-самый. Самый желаемый. Самый тёплый. Самый чистый. Самый искрящийся. Самый-самый белый. После снег будет лежать на земле долгие месяцы и уже не будет так же восхищать, а в конце и вовсе всем надоест.
Это первый снег осветил нашу улицу. Это он отражал от земли слабые лучи от ещё не погасших утренних звёзд. Я увидел в бараке напротив в нескольких окнах тоже раздвинутые шторы и в них тёмные очертания человеческих фигур. Там тоже смотрели на этот самый первый снег. Величественно было его мерцание и безмолвно. Мы с мамой вторили ему - тоже молчали. Мне показалось, что мы целую вечность, вот так молча, простояли у окна.
"Как было бы здорово, если снег мог падать не только сверху, но и как нибудь сбоку" -такая первая мысль проскользнула в мою голову сквозь не моргающие глаза, которые жадно вглядывались в квадрат окна. Там почти всё было белое. Но моему разыгравшемуся детскому сознанию это "почти" очень мешало. Мой ум уже достиг своего пика удивления и катился вниз, прямо в море своих фантазий. Только они в силах спасти меня от остывания и взметнуть обратно на огненную вершину. "Ещё белого! Ещё белого!" Всё, что подчинялось горизонтали, но задирало свои лица к верху отдало свои краски снегу. Поверхность земли, крыши домов, дорога, кроны деревьев, верх одинокой, ржавой кабины от Камаза, валявшейся вечно у противоположного барака уже не имели своего цвета. Всё,что тянулось к небу, но смотрело только по сторонам, снегу не подчинилось. Стены бараков, стволы деревьев, деревянный штакетник, боковая часть той самой вечной кабины от Камаза чётко выделялись на фоне белого разлива. "Не закрашенные цветные пятна. Не законченная картина будущей зимы".
Мою задумчивую озабоченность прервала мама.
-Есть такая примета. Кто не увидит на утреннем первом снеге не одного следа у того всю зиму не будет никаких бед.
-Не одного! Даже от маленькой птички?
-Даже от маленькой птички.
Стекло расплющило мой нос, я начал очень внимательно разглядывать идеально ровное белое покрывало.
-Мам, -позвал я гнусавым голосом, из-за всё ещё сплющенного стеклом носа.
-Что? -отозвалась она сверху.
-Надо разбудить папу. Я хочу,чтобы и у него не было бед. Я не одного следа не вижу.
-Я тоже. Да, надо его разбудить, -мамина рука взъерошила волосы на моей макушке. Я поднял на неё голову. Она смотрела на меня и улыбалась. Её глаза отсвечивали в сумраке маленькими искорками.
-А ещё можно попросить у первого снега, что бы сбылось желание, -почему то шёпотом произнесла мама, как будто для того что бы никто больше не услышал.
-Как это? -сам не заметив этого, тоже шёпотом спросил я.
-Нужно про себя загадать желание и съесть первый снег.
Я тут же задал следующий вопрос на который мама рассмеялась в голос.
-Сколько съесть?
Ещё смеясь мама мне показала пальцами щепоть.
-Ну вот столько я думаю хватит.
У меня вспыхнули щёки и широко открылись глаза от нетерпения. Мама это заметила. Она спросила:
-Ну что есть у тебя желания?
-Да, да, да, -оттарабанил я и в добавок ко всему почуял как взмокли мои ладони.
Мама с торжественным видом открыла оконную форточку.
-Ой-ля-ля! Прошу вас, -величественно произнесла она и протянула ко мне руки. Я догадался, что она хочет меня приподнять к форточке и повернулся к ней спиной. Мамины руки подняли меня за подмышки и поставили на узкий подоконник. Ледяной воздух обжёг  моё лицо. Я высунул на улицу голую по плечо руку и стал тянуться. Снег я снял с ближайшей к окну рябиновой грозди. Белой пушистой шапочкой лежал он на ней. Ещё даже не спустившись на пол я его сьел.
У меня было о чём попросить у первого снега. Маме тоже досталась её щепоть. Потом мы разбудили отца, могущего проспать чудо и зимнее счастье. И только потом прилетели те пьяные свиристели.
Первая птица ударилась об стекло совсем рядом с открытой форточкой. Чуть-чуть бы левее и она залетела к нам в комнату, а так звякнув стеклом упорхнула куда то в сторону. Мы и не поняли сначала, что это было. Словно кто-то бросил в окно камешек. Ещё одна стукнулась выше окна в дощатую стену. Эту птицу мы уже рассмотрели хорошо. Она свалилась после столкновения со стеной прямо под нашу рябину. Ей по видимому здорово досталось. Сначала она вообще лежала неподвижно лапками к верху. Птица не была маленькой как воробьи или синички. Я успел заметить у неё, раздутое серо-розовое пузо, ярко жёлтый кончик хвоста и чёрное горло под маленьким клювом, прежде чем она очнулась. Да, к нашей радости голова у неё оказалась крепкой. Пару раз шевельнув лапками, она резко вскочила на них, но не улетела. Начала медленно кружиться то в одну, то в другую сторону. Словно давая нам себя хорошо рассмотреть. Спина у неё оказалась темнее чем живот. На голове был залихватский хохолок, а ещё она носила на своих глазах чёрную маску как у Зоро. Такими же чёрными были у неё крылья, украшенные белыми и жёлтыми полосками, и хвост, кроме самого кончика. "Как же она называется?" -подумал я, восхищённый прежде никогда не виданной чудо-птицей. Первым кто произнёс её имя был отец, но его слова не все мне были понятны.
-Свиристель. Наклюкалась с утра пораньше, а ведь даже не выходной. Алкашня, -отец почему то засмеялся и махнул рукой в сторону окна.
Кружащаяся птица окончательно пришла в себя и вспорхнула в небо. Мама пошла на кухню готовить завтрак, но уже через секунду вернулась на мой восхищённый и немного напуганный крик: "Мама, мама, иди сюда! Что с ними?" Мой вопрос был о птицах. Стая точно таких же свиристелей, что совсем недавно чуть было не пробили нам  стену и не разбили окно, обрушилась на наш огородик, на нашу рябину, на наш барак. Это была очень шумная туча странно ведущих себя птиц. Они бились в окно, в стены, в штакетник, барахтались на земле и кружились по замысловатой спирали в воздухе. К нам в форточку летело их оглушительное "свирири-свирири". Красные мелкие крошки и брызги летели во все стороны от нашей рябины. Они жадно клевали ягоды. Не был больше снег под ней белым и сотни птичьих следов-треугольничков истоптали его. Мы успели вовремя. Мы видели его нетронутым и абсолютно белым.
После прошедшей без особых происшествий, зимы, мне купили новый "Орлёнок".



Бадри Горицавия

Отредактировано: 10.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться