Черная Роза

Часть 25

 Роза находилась сейчас на такой высоте, что  ей хотелось представить себя  добровольно взобравшейся на горный уступ, нависший над пропастью. Это лучше, чем ощущать  себя в положении беспомощного зверька, запертого в клетку на такой опасной для всего живого высоте, что дух захватывает. И пусть  представлявшей себя в горах молодой пленнице сверкающие молнии, напоминали искры от кинжалов горцев в лихом танце,  а жуткое громыхание  раскатов грома – проявлением   Божественного предупреждения о приближающемся возмездии всем  подлым и преступным людям, нарушающим  законы совести. Во время этих раскатов в Розе зрела  уверенность, что ее поработителям отомстит это грозное небо, хоть пока ей было неведомо, как.

Сжавшись в комочек и обхватив руками ноги, согнутые в коленях,  Роза  наконец-то согрелась и задремала. Проливной дождь начался неожиданно. Вода лилась с неба  таким мощным водопадом, что от недавнего ощущения тепла и дремоты у девушки не осталось и следа. Пока шел этот проливной летний дождь, Роза вымокла насквозь, несмотря на брезентовую куртку, которая  защищала девушку разве что от злого ветра, в то время, как его порывы колючими пощечинами  водяных струй обжигали ее лицо.

Чалма из платья на голове промокла, и промокли волосы Розы, заслонив, будто черной вуалью, ее глаза.

«Бабушка так старалась, отращивала мне косы, надеялась, что я выйду замуж за самого лучшего человека, а я, мало того, что косы обрезала, от поезда отстала, так еще и влюбилась в товарища по несчастью, а уж о том, что в рабство вляпалась, и говорить нечего».

Так думала Роза, не понимая, что ей дальше делать, как поступить. Дождь быстро кончился, тучи ветер понес куда-то дальше в сторону леса, и солнце, как ни в чем не бывало, засверкало над самой головой пленницы. В этой ситуации от девушки  ничего не зависело, она  даже о самой себе не могла позаботиться, разве что высушить ту часть одежды, которую могла позволить себе снять.

Кормить ее тут никто не собирался, а так хотелось есть. Невольно вспоминались бабушкины булочки и  хлебосольный стол Дарьи Петровны, но сейчас о таких угощениях можно было только мечтать.

От Дарьюшки мысли Розы перескочили на Николу, и она подумала, как удачно то, что ее сумочка с паспортом осталась в его машине. И хоть это получилось случайно, потому что девушка надеялась  перехитрить охранника и не просто повидаться с Мишей, как обещала этому рыжему, но и вызволить своего друга из неволи. Ничего не поделаешь, не ее вина, что опытные похитители оказались предусмотрительнее ее, молодой и неопытной девушки. И теперь вот сидит она здесь голодная, промокшая под дождем, замерзшая на семи ветрах, одинокая, будто брошенный  щенок. И Мише не помогла, и себе навредила.

«Что со мной теперь будет?», - в отчаянии думала Роза. Никто ею не интересуется, а ей нестерпимо хочется есть. Нет никакого смысла  кричать и звать на помощь. Должно быть, здесь так высоко, что ее смогут услышать только птицы в небе. Перед ней расстилается безлюдная местность, и только далеко справа виднелись краешки ухоженных полей, на которых колыхались от ветра колосья. Роза предполагала, что если   кто-то слышит ее крики с другой стороны башни, и так знает о ней, но никого из них не стоит ожидать помощи. Это или сами невольники, как и она сама, или их охранники, как Максим, заперший ее здесь. Там где-то и Миша. Сказали ли ему про то, что девушка, с которой он отстал от поезда, решила спасать его, глупая, наивная девчонка? Не рассчитала свои силы и попала в тот же капкан, что и он сам.

«Интересно, в этой «голубятни» уже кто-нибудь умирал или я первая?» - подумала Роза, брезгливо расправляя по полу клетки брезентовую куртку для просушки.

- «Действительно, голубятня», - подумала Роза.- «Весь пол так засижен птицами, как будто на ее крыше устраивают отдых  стаи перелетных птиц. Но это, наверное, тогда, когда в клетке никто не сидит. С утра ни одна птичка не села на решетчатый потолок, а то я бы с ней поговорила, подружилась бы с ней». Заметив место на полу, с которого дождь лучше всего смыл птичий помет, Роза расстелила там свое мокрое платье, чтобы тоже просохло. Остальную одежду она снимать не решалась, хотя солнце палило нещадно. Из-за просыхающей на ней одежды девушке казалось, что ее поместили в парилку. Часто она ловила себя на мысли, что каждую минуту ждет и надеется, что о ней вспомнят, придут и спасут ее, несмотря на все ее тяжелые предчувствия.

Теперь, выкатившись из-за башни, солнце светило так ярко, что Роза закрыла глаза. Засыпая, она успела подумать, что  нежная белая кожа на ее лице обязательно сгорит, станет малиновой, и не только будет сильно болеть, но и вызовет смех у каждого, кто увидит это. И тогда он не пожалеет ее, а начнет смеяться, потому что  загар этот будет в крупную клетку.

 В это время на решетчатую крышу «голубятни» села, наконец-то, небольшая птичка. Она была похожа на дятла, сидевшего на старой березе перед школой в Туле, где училась Роза. Точно так же красными перышками были украшены его бока и хохолок на головке, и точно так же, как березу возле школы, дятел принялся своим длинным твердым клювом ожесточенно и очень старательно долбить железную проволоку в потолке «голубятни».  Роза необычайно обрадовалась и сказала  дятлу:

- Я понимаю, ты стараешься  освободить меня, птичка, но ничего у тебя не получится. Не сможешь ты расклевать клетку, птичка, да если и расклюешь, то, как я спущусь с такой высоты? А если и спущусь, то вернусь назад, потому что  смогу уйти отсюда только с Мишей, иначе, зачем все это было, зачем столько мучений я здесь вытерпела? А что приходится выносить Мише, я и представить не могу. Вот если бы, птичка, ты понимала человеческий язык,  ты полетела бы к Николаю или к Дарье Петровне, или даже к смелой буфетчице Рае и напомнила бы им о нас с Мишей, послала бы ты, птичка, их  позвать кого-нибудь на помощь нам с Мишей и остальным пленникам. Ведь Николай знает точно, где мы с Мишей, тем более у него мой паспорт! Вот ты, птичка, спросила бы у Николая, как он будет жить на свете, если сам отдал в рабство Мишу,  сам привез меня, глупую,  в это страшное место и здесь меня оставил? Пусть знает, что совесть его замучает!