Червонный адъ или Паденiе к звездамъ

Глава 10 (начало)

  - От себя не убежишь, - усмехнулся мне в лицо Угрюмов.

  Без пенсне его широко расставленные глаза выглядели вовсе не так дружелюбно. Что-то нечеловеческое, звериное и, притом, неживое было в них. Серо-ледяные глаза беса, сошедшего со страниц средневековой хроники, глаза злого бога, выбирающего себе жертву из тех, кого привели ему на заклание.

  Догнали, всё же. Схватили. Приволокли в этот зал, неровно освещаемый красноватыми вспышками, и без того давящими на истерзанный ужасом и усталостью мозг. Что за проблески такие, что это за дрянь? Превозмогая боль в позвоночнике, я задрал голову, и тут же склонил обратно, отчаянно моргая глазами. Под высокими воронкообразными сводами сияла тёмно-багровая звезда в окружении алых полотнищ. Прямо со стены на меня смотрел громадный портрет человека, которого нельзя было спутать ни с кем. Всё при нём, всё, что было так узнаваемо - и тёмные с проседью волосы, зачёсанные назад, и белый китель с неимоверными золотыми звёздами на погонах, и усы щёткою, и та самая знаменитая трубка. Яркий белый прожектор подсвечивал снизу холст, отчего казалось, что сам профиль вождя народов излучает сияние. Всё это походило на какой-то алтарь, сходство добавляла ещё и трибуна, застланная таким же алым, как и флаги, бархатом. И на ней сверкали наполированные до блеска и аккуратно положенные, как на советском гербе, серп и молот. Нечто, похожее на подставку для нот, стояло напротив.

  "Конституция победившего социализма" - прочитал я надпись на обтянутой кожей массивной книге, водружённой на этот "пюпитр".

  Правую руку немилосердно саднило от верёвок, левая просто не двигалась. С усилием я попытался встать с подобия кресла, к которому меня крепко привязали, но всё тщетно. И Угрюмов об этом прекрасно знал, поскольку даже не удостоил меня своим страшным взглядом, а методично продолжал что-то регулировать в паровом агрегате, поминутно лязгавшем большими шестернями, мерно вращавшимися в разные стороны, каким-то громадным рычажным ключом подтягивал брякающую цепь, размеренно бежавшую под распахнутой крышкой радиаторного отсека. Чудовищное устройство соединялось этой самой цепью с колоссальным электрогенератором, непрерывно жужжащим и противно пахнущим допотопной смазкой на обмотке. Перевитые жилы проводов тянулись в какую-то стальную клетку, привинченную к полу, с распахнутыми дверьми и сетчатым колпаком сверху.

  - Что, поджарить меня собрался, да? С тебя станется, - я пытался придать своему голосу бесшабашную злобу и дерзость, но, видимо, он предательски дрожал, ибо слова вышли сдавленными и жалкими.

  - Поджарить? - Профессор даже не повернул голову, продолжая орудовать своим монструозным ключом. - Было бы хорошо поджарить такого, как ты. Всё мне тут поиспахабил. Фридриха мне сломал, Морозова покалечил, про Чапаева я, вообще, молчу...

  - А не надо было держать меня тут. Отпустил бы и всё.

  - Тебе были даны ключи...

  - Я всё знаю. Ключи он мне дал, - наглость его была такой, что гнев пересилил страх, - ключи он мне дал, конечно. Которые открывают дверь, а за дверью тупик,

  - Какой тупик, ты бредишь,

  - Я был там. Как только ты уехал, я сразу отправился туда. Там нет ничего, ключ не открыл. Я влез через окно...

  Профессор подскочил, как ужаленный, отшвырнув инструмент, кинулся ко мне и с размаху влепил мне по щеке:

  - Врун! Врун! Подлый врун! - Он снова визжал и топал ногами в приступе бешенства, - Уйти хотел. Тихо сбежать! Предатель!!! Предатель!!!

  - Это ты врун, - голос отдавался эхом, от его леща звенело в ушах, - ты мне сказал, что там выход, а там его не было. Ещё и очёчками своими махал, фокусник недоделанный, гипнотизёр поганый,

  - Да и правильно, что врал. С вами, предателями, только так и надо поступать. Знал же, что ты захочешь сбежать сразу же, знал. Предатель паршивый!

  - Я перед тобой на коленках не стоял и клятв никаких не приносил, ясно тебе. Так что я ничего тебе не должен,

  - Должен! Должен! Я тут единственный, кто всё знает, и знает, как правильно поступать. А потому - кто не со мной, тот предатель,

  - Кто не с тобой, тот адекватный,

  -Ха-ха-ха-ха-ха. Да что ты можешь знать. Ты как ребёнок неразумный. Вот, послушай голос революции, он не обманывает.

  Схватив меня за волосы так, что аж слёзы на глаза навернулись, он рванул мою голову в бок, заставляя увидеть фигуру человека в чёрном костюме, сидевшего на высоком стуле. И уже привычную резиновую трубку, вонзившуюся в грудь. Кроваво-красная жидкость стекала из подвешенной рядом стеклянной колбы по этой импровизированной капельнице. Тяжёлые, опухшие веки прикрывали глаза на точёном, грубом лице со складкой под плотно сжатыми губами. В зловещем свете звезды коротко остриженные волосы отливали красным.

  - Узнаёшь Маяковского? - Он снова злобно рванул меня за волосы и отпустил, наконец-таки, - Это рупор революции, это голос совести. Это - наш благовест. Даже пробитое пулей его сердце всё равно живёт.

  Мучительно соображая, я пытался вспомнить своё школьное прошлое. Футуризм... Левой, левой, левой... Рупор революции... Певец коммунизма... Застрелился, от любви, вроде... Или от разочарования. Да и Сашка что-то говорил о его стихах. Что-то о дерьме, меня даже это насмешило...

  - Товарищ Маяковский, отзовитесь! - Голос мучителя снова приобрёл торжественный пафос.

  Поэт медленно открыл воспалённые глаза, кровь в колбе вскипела и забурлила.

  - Товарищ Маяковский, ответьте, чьи идеи восторжествуют под новым солнцем,

  - Великого вождя всех времён и народов - товарища Сталина и его достойнейшего из лучших, первейшего из последователей - товарища Угрюмова.