Чешуя Змеедевы

3_Несчастливая

Ярине, писаревой дочери, с детства не везло. Почти во всём, а в том, с чем везло, потом не везло ещё больше. Отец-писарь научил её читать и писать, на кой бы оно девке надо, непонятно, но научил. Не погорел бы в хате со всем добром, дал бы за дочерью хорошее приданое и нашел бы ей в мужья какого-нибудь купца, молодого, начинающего, которому грамотная жена была бы неплохой помощницей. Но нет, осталась Ярина без семьи и без приданного приживалкой у дальних родственников. Была бы милой да улыбчивой, может, и вышла бы замуж за того, кто был по сердцу, но посватался к ней только беспутный Викт из Змеёвки, да и то только потому что никто в здравом уме за него дочь не отдал бы. А Ярину буквально продали. Пьянющий Викт посмотрел на неё, скривился презрительно, но деньги, вырученные за родительский дом, на стол выложил.

На свадьбе жених напился, как свинья, Ярина глаз от стыда поднять не могла, и в первую брачную ночь ей за это прилетело по лицу. Да и то, что было дальше, вызывало только омерзение, пропахший рыбой новоиспечённый муж даже помыться перед свадьбой не удосужился, и слова: «И как тебя сношать, такую страхолюдину?», тоже радости не добавляли. Рыбу после этого Ярина даже на запах не переносила.

А потом пошла семейная жизнь в маленькой развалюшке на краю деревни. Викт был или пьяный, или злющий, или то и другое сразу, дела его шли не очень хорошо, выловленная рыба у небрежного и ленивого рыбака частенько портилась, и продать её не было никакой возможности. Ярина как могла вела хозяйство и пряталась от мужа, чтобы не злить его тем, что всегда молчит, никогда не улыбается, и детей родить не может. В деревне говорили: «А куда смотрел, когда брал в жены такую тощую да бледную? Сразу видно, что пустоцвет».

Спрятаться Ярине удавалось не всегда, поэтому ходила, бывало, побитая и заплаканная. Деревенские только головой качали, да глядели брезгливо и жалостливо, но никто в семейные дела не лез. Сколько раз Ярина смотрела на выловленную, задыхающуюся в сетях рыбу и думала, что с ней происходит то же самое. Сколько раз стояла над обрывом и смотрела с высоты на воду: набрать бы камней в подол и…

Однажды Викт швырнул в жену топор, попал по ноге, ладно хоть обухом прилетело, а не остриём. Дело было вечером, Викт со словами: «Так тебе и надо, сучка!» отрубился и захрапел, а Ярина со сломанной голенью поползла через всю деревню к знахарке, от шока даже на помощь не позвала никого. Или не верила, что помогут. Кто она им? Уродина-сирота из соседней деревни, молчаливая, да неприветливая, кикимора болотная не иначе. Бабы над ней посмеивались, мужики презрительно усмехались, только детишки знали, как она улыбается, и что пастила у неё самая сладкая в деревне. А так, кому она нужна? У всех своих проблем по горло.

Когда Ярина доползла наконец до знахаркиного крыльца, силу у неё хватило только на то, чтобы постучать, а дальше сознание её покинуло. Проснулась она в избе на лежанке, переодетая в чистое с выправленной ногой в лубке. Староста Юдий, только недавно выбранный на эту должность советом деревни, стоял перед ней и извинялся за равнодушие, сказал, что больше такого не допустит, что, если Викт не исправится, он её к себе в дом возьмёт, чтобы жене по хозяйству помогала… Ярина слушала и молчала, как-то не верилось ей в чужое небезразличие.

Однако Юдий слово своё сдержал, с Виктом поговорил и запретил приближаться к жене, пока пить не бросит, а когда тот возмутился, приложил пару раз кулаком. На правах старосты, который всей деревни как отец считается. Викт решил, что после такого надо непременно напиться, потом пьяный пошел рыбачить и потонул.

— Надо же, — покачала головой Ярина, — а я сама топиться хотела…

Вдовья жизнь ей понравилась куда больше замужней: за косу никто не хватал и ногами не пинал, вещи не расшвыривал, еду не переворачивал, не будил злобным окриком и страхолюдиной не обзывал… Теперь она была сама себе хозяйка, небольшой домик постепенно делался уютным, знахарка тётка Зояра поручила ей дело — собирать в лесу травы, каждую в нужную пору, и сушить особым образом, сама-то уже немолодая была по оврагам лазить. Ярине с поломанной ногой тоже не сказать, чтобы легко было, но в лес она каждое утро шла с удовольствием, да и возвращалась оттуда с улыбкой, хоть и прихрамывала от усталости.

— Ну вот сейчас ты травы собираешь, это хорошо, — говорил ей староста Юдий, из чувства вины продолжавший принимать участие в её судьбе. — А зимой что делать будешь?

Ярина пожала плечами, ей ведь самой много не надо, того, что с маленького огорода соберёт, до весны должно хватить. Были бы дети или старики, стоило бы беспокоиться, а так…

— У тебя родня есть какая-нибудь? Может, брат? Или сестра? Тётка с дядькой? Можно им письмо написать…

Ярина только качала головой.

— Мне и тут нравится.

— Если у тебя денег на писаря нет, так я дам.

Сам себе не признавался, но хотелось ему её куда-нибудь пристроить, чтобы глаза своей хромотой не мозолила.

— Зачем мне писарь? Я и сама писать умею. Только некому писать.

Нет уж, пусть она зимой с голоду и холоду сдохнет, чем вернётся к двоюродной тётке, которая гоняла её как холопку, попрекала куском хлеба, а потом и вовсе продала.

— Как это писать умеешь? Откуда? — удивился Юдий.

— Отец научил, и читать, и писать, и считать.

Староста скептически усмехнулся, а Ярина молча выложила на стол заметки о травах, сделанные углём на бересте. Сам Юдий читать не умел, но буквы родного алфавита на вид помнил. Выходило невероятное — Виктова вдова, это горе луковое, без слёз не взглянешь, умела и читать, и писать. Одна на всю деревню. Эх, знать бы раньше!

С тех пор Юдий отказался от услуг приезжавшего раз в неделю писаря, а Ярине предложил его работу. Так-то дела были невеликие: ежели кто в соседнюю деревню или в город собирался, к Ярине приходили, чтобы письмо родне написать, или запрос купцу в городскую лавку, чтобы проезжая мимо, привёз какой-нибудь товар, или предложения об обмене между деревнями, если у кого излишки в хозяйстве образовывались. С кого-то Ярина брала оплату деньгами, с кото-то продуктами или мужицкой помощью по хозяйству — крышу залатать, забор починить, прогнившее крыльцо заменить. А со старосты поначалу брала оплату бумагой и чернилами, чтобы заметки о травах не на бересте делать, а так, чтобы потом книга получилась. Вскоре у неё, конечно, своя бумага завелась, как у всякого писаря, и книги ей заезжавшие в деревню купцы привозили.



Anna Gerasimenko

Отредактировано: 03.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться