"Давление"

Font size: - +

Глава 1.

Глава 1. Воронежа больше нет

 

С каждой полуразрушенной ступенью, с каждым покоренным этажом бывшей железнодорожной управы Лучник все больше ощущал усталость, падающую на него по мере приближения колокольного боя. Возможно, еще какой-то час, и картина, которую он так часто прокручивал в своем истерзанном воображении за последний месяц, станет реальностью. В 20.40 звонарь поднимется на башню, что стоит напротив управы, возьмется за язык колокола и... Стрела, пущенная из мощного арбалета, поймав поток ветра, пересечет проспект Революции и вонзится в черный балахон. Там, где сердце. И колокол не зазвучит. А человек, способный одним только взглядом лишить жизни сотни людей, – и тех, кто подвержен Давлению, и тех, что стойко переносят его, – падет от точного выстрела. И Давления больше не будет! Никогда.

Впрочем, Лучник не верил в это. Он усмехнулся, вспомнив одержимость Кочегара идеей остановить безумие, избавить шаткий мир от убийственных скачков, отвергнуть проклятие небес. И в этой одержимости он, Лучник, лучший стрелок округи, ставший живой легендой далеко за ее пределами (во всяком случае, Кочегар, гроза Левобережья, в этом не сомневался), должен был сыграть главную роль. Победить или умереть! А когда на кону жизнь, все прочее – пустяк. Для сотен, тысяч выживших, но только не для него.

Плевал он на эту чертову жизнь! С тех самых пор, как при родах к праотцам отправилась его жена. Плевал, когда прятал в Нововоронеже Антона, своего чудо-сына, когда, не раздумывая ни секунды, бросился на его поиски – через гиблые места, кишащие дикими тварями, мимо землянок людоедов, к центру Черноземья. Плевал, когда стоял на окраине Воронежа в заснеженной степи напротив Красных Октябрей – без коня, с одним только луком. Плевал, когда убивал подругу Кочегара. И даже когда умирал в его логове, тоже плевал.

Поэтому не испытывал Лучник ни страха, ни сомнений, поднимаясь на башню железнодорожной управы. Ведь что может быть страшнее ада вокруг – только ад в собственной голове. И в сердце, лишенном тепла.

– Я остановлю этот ад! – шепнул он и прислушался.

Откуда-то из тьмы управы раздался тихий смех. Будто ребенок хихикал в люльке, радуясь матери. Нет, показалось – лишь ранняя весенняя капель да неуверенный хруст стекла под сапогом. Ни щебета птиц, ни стона зверя, ни людского шепота. Все, как вчера, когда он крался с улицы Манежной к проспекту, к заветному перекрестку. Эти места у ЮВЖД, пропитанные страхом к чему-то нечеловечески дикому, давно осиротели – каждый старался держаться подальше от колокольного звона, хотя понимал, что без него ему конец. Звон давно уже стал спутником этого полумертвого мира, а у Лучника не было выбора.

Колокольный звон обрушивался на Воронеж внезапно, когда его никто не ждал, и с каждым новым ударом уносил жизни, которых в этом безумном, безумном, безумном мире и так осталось немного. Колокол всегда бил, предупреждая о надвигающемся Давлении. В последнее время этот звук раздавался все реже и реже, и Лучнику составило много труда предугадать его сегодня. Цель была проста: нет, не остановить Давление, это все сказки. Убить черного звонаря, попасть в подземный мир и найти сына. Если, конечно, Кочегар не солгал, сказав, что Антон у звонарей.

Снова послышался смех, но уже отчетливее. Жуткий, вымученный смех.

Лучник скинул рюкзак, присел на поваленный древний сейф и пристроил рядышком потертый черный Nikon, собранный доморощенными умельцами с рабочих кварталов Левобережья. Добрый верный друг, прошедший неоднократные испытания на унылых заводских площадках ВАСО, не раз пробивавший стальными стрелами обшивки мертвых самолетов с двухсот метров, но реально пока не пригодившийся в бою. Грозное оружие безумного настоящего, ждущее своего часа, – самопал-арбалет, сведенный из остатков автоматической винтовки М-16 и титанового скелета ParkerCyclone. Легкий и меткий. Лучник погладил затертый полинялый ремень от давно отслужившей свое фотокамеры. На ремне сохранилась надпись – Nikon. И никому даже в голову не пришло давать другое имя этому смертоносному малышу в день его рождения.

– Восьмой этаж, – прошептал Лучник, доставая из рюкзака жестянку с черным кофе. – Кажется, пора…

Он неторопливо отправил в рот пригоршню «коричневой чумы» (так порошок прозвали его недавние друзья Красные Октябри), по привычке поежился от горечи кофе и, наконец, огляделся. В небольшой оконный проем врывались вечерние солнечные лучи, заигрывая со стоящим у облупившейся стены портретом Ленина. Лучник улыбнулся: «Сколько ж вождей наштамповали!? Что в подвалах авиационного, что в мастерских Рудгормаша, что на Шинном заводе. Даже здесь остался!»

Да, хранили Ильичей везде. Каменных, бумажных, холщовых. Как и двадцать, и пятьдесят лет назад. Может, просто по народной привычке. Везде. Но это место было особенным. Сюда редко ступала нога человека, ибо считалось, что имя этому месту – Смерть.

Холст в дубовой раме неплохо сохранился, как и другие послания из прошлого. Лебедка разбитого лифта, непонятного назначения прибор со штампом «MadeinAustria», метровые стрелки от громадных часов, набор почерневших гаечных ключей, урна для бумаг, железный серп и молот, два перевернутых кривых стола и стул о трех ножках, связка ржавых ключей на гвозде, даже сколотая хрустальная пепельница на бетонном полу. Лучник поднял ее, повертел в руках и понял, как же он хочет курить. За последний год он затягивался дважды, и было это незабываемо. Что это были за листья, он уже не помнил, но будоражащий аромат самокрутки он навсегда унес из странного заведения бандитского Левобережья с еще более странным названием – бар «Сто лет одиночества». Напротив Лучника сидел Кочегар с красным революционным бантом на черной кожанке и рассказывал увлекательные истории из прошлого, а потом брал трехструнную гитару и затягивал что-то из Хоя. Крепкие парни с Машмета неумело подпевали Кочегару. А над всем этим веселым безумием парил ароматный сизый дымок от выкуренных самокруток.



Алёша

Edited: 06.10.2015

Add to Library


Complain




Books language: