Дела и случаи нестарой девы

Размер шрифта: - +

Глава 5

Март 2000, Москва 


К травмпункту они подъехали с задворков, долго искали, где приткнуть машину. Наконец им повезло, нашлось хорошее место, и Злата, выскочив чёрными изящными туфельками – подарок нежного мужа, не знающего, чем бы ещё ему порадовать молодую жену, - прямо в мартовскую слякотную кашу, обежала машину спереди и принялась вытаскивать из салона подругу. Ирина кряхтела и сопела, пытаясь выбраться. Выходило плохо, неловко и больно. Злата подумала секунду, наблюдая за неудачными попытками пострадавшей, и, закусив губу, обхватила ту руками за талию и практически подняла, упершись лбом в машину. 

Взмокшая лохматая Ирина с трудом утвердилась на ослабевших ногах и усмехнулась: 

- Ты агрегат, Дуся! Ты, Дуся, агрегат! – петь не было сил. 

- А ты – старушка-вековушка! – не осталась в долгу отдувавшаяся Злата и в отличие от подруги смогла пропеть, - бабушки, бабушки, бабушки-старушки, бабушки, бабушки, спинки-нескладушки... Пошли уж. 

Народу в травмпункте на удивление почти не было. Чуть живая от страха Ирина, с детства боявшаяся врачей, испуганно вползла в большой кабинет. Стены и пол помещения были выложены кафелем, что навевало нехорошие, зато натуралистично яркие ассоциации с моргом. Ирина в морге никогда не была, но представляла себе его именно так. Может, переоценивала, и было там намного хуже? Или, совсем наоборот? Ирина сосредоточенно поразмышляла пару минут, потом вдруг сама спохватилась: что за бред?! И сама же поставила себе диагноз – ну, точно сотрясение мозга. Даром, что ли, такая ерунда в голову лезет? 

Хлопотливая пожилая медсестра усадила её и принялась увлечённо громыхать какими-то железками. Входили и выходили то в одну, то в другую, ведущие в смежное помещение, двери медработники. Ирина сидела, зажав ладони между коленей и, вытянув тоненькую шейку, напряжённо осматривалась. В приоткрытую дверь из коридора взволнованно заглядывала Злата, приплясывала, делала совершенно невероятные пассы руками и корчила уморительные рожи, пытаясь поднять в подруге боевой дух. Вышеупомянутый дух подниматься не желал. Ирина в ожидании экзекуции и врачебного приговора бледнела и трепетала. Злата, видя это, в коридоре подпрыгивала и водила руками энергичнее и быстрее. Но толку было чуть. Мук ожидания пострадавшая не выдержала и, в соответствии с известным изречением решив, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца, дрожащим голосом спросила у медсестры: 

- Простите, пожалуйста, а доктор скоро придёт? 

Всё та же ласковая пожилая медсестра, похожая на добрую повариху из школьной столовой (бывают и такие, Ирине встречались), пропела успокоительно: 

- Сейчас, моя хорошая! Он пошёл к себе в кабинет, что-то этим, из округа, от него понадобилось. Обзвонились уж с утра. Подавай им его срочно. А у него минутки свободной не выдалось. Пациенты шли и шли потоком. У него с ночи маковой росинки во рту не было, у бедного! А тут ещё эти, начальнички! – она сердито хмыкнула. - Сейчас вот наплыв спал, он и пошёл им звонить. С минуты на минуту уж вернётся. Потерпи. Тебе очень повезло: лучше нашего доктора травматолога не найти! 

Молодой парень, который тоже почти постоянно находился в кабинете и заполнял какие-то документы, согласно покивал, поднял голову, посмотрел на ссадину на её лбу и внушительный синяк на щеке и поинтересовался: 

- Девочка, кто ж тебя так? 

Задумавшаяся о своём Ирина встрепенулась и неожиданным хриплым басом исчерпывающе ответила: 

- Я не девочка, я учительница. И меня школьной доской во время урока пришибло. 

Секунду в помещении, в котором как на грех в этот момент, помимо медсестры и молоденького мальчика, задавшего вопрос, скопилось человек пять пробегавших по делам, стояла тишина. Потом раздался дружный гомерический хохот. Пожилая медсестра с грохотом поставила лоток с инструментами на стол и громко, всхлипывая, постанывая и покачиваясь из стороны в сторону, смеялась, прижав пухлые ладони к не менее пухлым щекам. Рыдал, уткнувшись лбом в бумаги молодой парень. Хохотали остальные. 

- Вот это да! Какое у нас тут, однако, веселье! – ласково произнёс знакомый голос. Ирина резко – шее стало больно – обернулась. В дверях маячила Злата с перекошенной от удивления физиономией, а рядом с ней стоял в зелёной докторской робе и растерянно улыбался… Андрей Симонов. Тот самый Андрей Симонов, брат её ученика и одновременно мужчина, о котором она мечтала всю свою сознательную жизнь. 

Всё дальнейшее Ирина помнила плохо. То ли от лекарств, которыми её кололи, то ли от потрясения. Как сквозь вату слышала она всё происходящее и видела, как Андрей внимательно смотрит на её ссадины. А потом началось самое ужасное. Доктор Симонов выпроводил из кабинета всех, кроме медсестры, и попросил Ирину снять свитер с высоким горлом и майку. Пациентка с ужасом уставилась на него. Раздеться перед ним она никак, ну никак не могла! 

- Ирина Сергеевна, надо раздеться. Обязательно. Если вы будете в полном обмундировании я вам помочь не смогу. 

Ирина сидела, судорожно сжав руками ворот голубого свитера грубой вязки, и молча отрицательно качала головой. Когда-то в далёком детстве она читала восточную сказку. В той сказке доктор ставил диагноз ханским жёнам только по ручкам, просунутым в отверстие в стене. И ничего. У него это вполне получалось. Ирина вспомнила об этом и пожалела, что они живут не на Востоке. И тут же припомнила, что в сказке это был вовсе не настоящий доктор, а кто-то выдававший себя за него… И расстроилась. 

- Что с вами? Вы плохо себя чувствуете? – настоящий доктор Андрей Симонов приподнял её лицо за подбородок и встревожено заглянул в глаза своим синими-синими, ну просто как летнее небо, очами. 

- Голова болит? Головокружение? Тошнота? В ушах шумит? 

На все его вопросы она могла только кивать в знак согласия или отрицательно мотать головой. А он всё смотрел на неё обеспокоенно и ласково и никак не отводил взгляда. Хоть бы уже в какие-нибудь бумаги уткнулся. 

- Рвоты, как я понимаю, не было? 

Ирина нервно сглотнула, покраснела и собралась падать в обморок от полноты чувств и от ужасающего несоответствия её чувств и его вопросов. Но тут мужчина её мечты быстро и ловко профессиональным докторским движением отогнул веко сначала на одном глазу, потом на другом, внимательно вглядываясь. Ирина дёрнулась и вернулась с небес на землю, вернее в смотровой кабинет районного травмпункта. Толстокожий Андрей Симонов, решив, что сопротивление сломлено, аккуратно потянул вверх свитер, собираясь раздеть её. 

Ирина протестующе пищала и пыталась вырываться, но сил не было. 

- Ирина Сергеевна, Ирина, надо, надо раздеться, - приговаривал Андрей и всё тянул свитер. 

- Позовите другого доктора, и я разденусь! – хмуро отбивалась Ирина. Она физически чувствовала, что щёки полыхали, а синяк на щеке наливался агрессивным фиолетовым цветом. Было не очень больно, но зато очень стыдно. А бестолковый брат её ученика откровенно смеялся: 

- То есть, передо мной вы раздеваться категорически отказываетесь?! 

Ирина яростно кивнула и тут же поморщилась от неприятного ощущения в голове. 

- Да я бы рад позвать! Но некого! Совсем. Сегодня я один на хозяйстве. И швец, и жнец, и на дуде игрец. 

- Как никого? - возмутилась Ирина. - Вон сколько народу туда-сюда ходит! 

- Ходить-то они ходят, - Андрей Евгеньевич, как маленькой, отводил ей руки и не оставлял попыток раздеть её, - но травматолог только я. - И он снова попробовал аккуратно снять с неё свитер. 

Не выдержав, Ирина озверела и рявкнула: 

- Да что ж такое-то?! Вы что, не понимаете?! Я не могу раздеться перед братом моего ученика! 

- О Господи! Так вот в чём дело, – шутливо простонал Симонов. – Да я здесь ну никак не брат Алёши. А доктор. Забудьте, что вы меня знаете! 

- Не могу! У меня пока не амнезия, – она уже почти плакала. 

- Хорошо, тогда давайте вызовем «скорую» и отвезём вас в больницу. Там будут другие доктора… 

- Не надо! – испугалась Ирина. 

- Тогда наплюйте на свои учительские принципы и раздевайтесь сами. Или давайте я вас раздену. 

- Я сама! – в отчаянье пискнула Ирина. – Только вы отвернитесь! 

Андрей улыбнулся, встал и отошёл к окну. За его спиной раздалось торопливое копошенье, что-то упало, покатилось и Ирина Сергеевна с достоинством, но крайне испуганно произнесла: 

- Я готова. 

Доктор Симонов повернулся, собираясь, пафосно выражаясь, выполнить свой профессиональный долг, и застыл. Она сидела перед ним в джинсиках и беленьком, в трогательный цветочек бюстгальтере с нежными кружавчиками. Тоненькая-тоненькая. До того тоненькая, что Андрей поразился, как её этой самой школьной доской, по её же выражению, совсем не «пришибло». Светлые волосы встали дыбом. Короткая мальчишечья стрижка делала её совсем юной. 

Сколько ей лет? Двадцать два – двадцать три? На родительских собраниях, в строгих костюмах и на высоченных каблуках, она казалась старше. Тоже молодой, но не такой вызывающе юной. А тут… Натурально девчонка-старшеклассница. Тридцатиоднолетний Симонов почувствовал себя стариком. А трогательное юное создание на стуле ему вдруг страшно понравилось. 

Она и раньше была ему очень симпатична. Весёлая, добрая, умная. Ум у неё острый, как он успел заметить, язвительный. Ему такие нравились всегда. Да ещё и Алёшка его о ней с восторгом отзывался, то и дело в разговоре «наша Ирина то, да наша Ирина сё». С родителями учеников она была неизменно доброжелательна, однако сдержанна. А уж с ним-то вообще вежлива, но холодна, как льды Гренландии. Чем-то он ей, видимо, не нравился. А жаль. Он усмехнулся: откуда взялись эти самые гренландские льды? Что за бред? Пора включать профессионала. 

Он подошёл к Ирине, сел рядом и стал осматривать. Лицо пострадало не сильно. Только ссадина на лбу, неглубокая, следа не останется. Синяк, конечно, огромный, на всю бледную щёку. Он потрогал. Ага, больно, вон как морщится, бедненькая. Ну, ничего, гематому мы тоже быстро уберём. А вот шея, голова и спина его сильно беспокоили. 

Подружка Злата, узнав его, в коридоре успела рассказать, что упавшая доска была не простой, а ездящей вверх-вниз. С противовесом. А в роли этого самого противовеса выступала самая обыкновенная бетонная плита, пусть и не очень большая. То есть тяжесть была приличная. Собственно доска, основание, да ещё и противовес. И всё это рухнуло на сорок пять максимум килограммов живого веса и метр шестьдесят примерно роста. Да-а, досталось ей. 

Бегло осмотрев Ирину, чтобы сверх меры не травмировать и без того травмированную психику трепетной пациентки, Андрей встал: 

- Ирина Сергеевна, с лицом ничего страшного, а вот всё остальное будем проверять. Пойдёмте сейчас на рентген, а потом посмотрим, что с шеей и спиной и поговорим по поводу головы. Потому что сотрясение у вас почти стопроцентно есть. 

Учительница встала, молниеносно натянула белоснежную маечку, поморщилась – синяки на спине причиняли боль. И тут же нырнула в большой свитер – спряталась, как улитка. Только вот не рассчитала что-то и застряла головой в горловине. Андрей шагнул, чтобы помочь. Из отверстия на него глядели до нельзя расстроенные огромные серые глаза. 

Так смотрел на него его чёрно-белый кот Джаз, пострадавший на даче в боях за благосклонность соседской кошки. Ему тогда основательно подрали шкуру, откусили изрядную часть уха и чуть не выцарапали глаз. Он долго отлёживался где-то, в довершение картины простыл и приплёлся домой, чихая и кашляя кровью, с воспалёнными, гноящимися ранами. Симонов долго лечил его, заматывал в свитер – иначе он не давался – и ставил уколы, капал в нос и вливал в него всевозможные лекарства. Вот примерно так кот и зыркал на своего спасителя и мучителя из тугого свёртка. 

Доктор Симонов грустно вздохнул, протянул руки и аккуратно повернул свитер, помогая голове пройти в ворот. Показалась макушка, потом и вся голова. Ирина благодарно кивнула и слабо улыбнулась. 

Он тоже улыбнулся: 

- Ну, так-то лучше. 

Когда они вышли в коридор, с кургузой банкетки подскочила Злата – вид испуганный, в руках вещи, так много вещей, что саму почти не видно. Ещё одна пигалица. Их по маломерности подбирают, что ли, на работу? Андрей Евгеньевич усмехнулся и подошёл к ней: 

- Злата Андреевна, вам, наверное, на уроки надо? 

Она тревожно закивала, придерживая подбородком ярко-васильковый шарф. 

- Так вы езжайте тогда, потому что у нас Ирина Сергеевна ещё надолго задержится, а у меня как раз смена заканчивается, я её и отвезу потом. Ей всё равно надо будет не в школу, а домой. Она на больничном, я думаю, пару недель пробудет. 

- Мне на работу надо! – Ирина аж подпрыгнула. - У меня там коробка с подарком маме, а у неё завтра день рождения! И дневники! Дневники я собиралась проверить! 

- Тише, тише, не скачите вы так… Ну, значит, мы сначала в школу заедем, а потом домой. А вещи можно вот сюда положить, - доктор Симонов открыл своим ключом неприметную дверь, за которой оказалась крохотная комнатушечка, – это мой кабинет. Вот сюда, на стульчик, и кладите. 

Злата определила в указанное место всю кучу одежды и стала в ней рыться – пыталась вытащить свою и не уронить подружкину. Ирина кинулась помогать, они столкнулись лбами и дружно начали их тереть. 

- Девушки, полегче, вы сейчас по сотрясению мозга заработаете, - не выдержал Андрей, - одна первично, а вторая, похоже, повторно. 

Он подвинул учительниц и сам рассортировал одежду на две кучки. Оранжево-коричневую определил как вещи рыже-каштановой Златы, а бело-голубые – блондинки Ирины. И не ошибся. 

Злата подхватила свою кучку и принялась неловко одеваться, путаясь в рукавах, шарфе и сумке. Ирина снова попыталась помочь. Но подруга её, наконец, справилась и, взлохмаченная, раскрасневшаяся, вывалилась в коридор. После чего облобызала через порог пострадавшую, помахала доктору Симонову и всем присутствующим, десять раз в разных вариациях поблагодарила и его, и окружающих за помощь, поддержку, понимание и терпение, и, наконец, с достоинством удалилась в своих изящных чёрных туфельках, немилосердно измазанных весенней грязью. Доктор Симонов и присутствующие и не заметили, как разулыбались, весело глядя ей вслед. 

- Она что, так и приехала в туфлях? – Андрей вопросительно поднял правую бровь. Ирина, натренированная требовательной во всём, что касалось её любимого русского языка, Златой, машинально отметила, что говорит он правильно, ставя ударение на «у», и снова восхитилась – ну что за парень! А восхитившись, кивнула и поморщилась – шея болела: 

- Ага, так и приехала. Торопилась очень, за её вещами ваш брат бегал, а она постеснялась попросить его и сапоги захватить. 

- Понятно, - хмыкнул Симонов. А про себя подумал: откуда ж они такие тонкие и деликатные взялись? Что одна, что другая не от мира сего – два сапога пара. 



У Ирины Сергеевны определили сотрясение мозга. Со спиной и шеей, к счастью, ничего страшного не было. Андрей успокоился, потому что, глядя на почти прозрачную учительницу, всерьёз опасался за целостность её костей. Осматривать себя Ирина теперь позволила, но при этом щёки её так полыхали, что Симонов с трудом удержался, чтобы не потрогать, горячие ли. Слава Богу – удержался. За что себя потом очень хвалил. 

Когда доктор Симонов, – Ирина изо всех сил старалась думать о нём только так – осматривая, трогал её спину и шею длинными прохладными пальцами, по коже табунами носились ополоумевшие мурашки. Ирина закусила губу и закрыла глаза, стремясь сидеть ровно. Хотя страшно хотелось откинуться назад и прижаться к Андрею спиной. Но она удержалась. За что тоже потом очень себя хвалила. 

Наконец всё было закончено, доктор переоделся и вышел к ожидавшей его в коридоре пациентке в джинсах и короткой кожаной куртке. Ирина с трудом отвела глаза. Ну нельзя же так бессовестно походить на мужчину её мечты! Симонов, понятия не имея о страданиях учительницы, заботливо подхватил её под локоток, после непродолжительной, но отчаянной борьбы отвоевал у неё тяжеленную сумку, в которую вполне можно было погрузить средних размеров слона (судя по весу, таковой слон там и пребывал в настоящий момент) и вывел Ирину на крыльцо. 

День был совершенно неприлично хорош. Солнце, казалось, хотело отработать сполна за все те дни, что отлёживалось за облаками. Даром что девятнадцатое марта, а снега уже почти не было, только слякоть таилась ещё в тени. Зато лужи – всем лужам лужи. По таким можно кораблики в кругосветку пускать, - подумалось Андрею. 

Ирина стояла и улыбалась, сквозь опущенные ресницы весело блестели глаза. Славная какая, - Андрей покачал головой и отвернулся, - жаль только, что меня почему-то не любит и холодна, как льды Гренландии… Тьфу ты! Опять эти льды. Откуда они взялись-то?! 

Но беспардонное весеннее солнце, что ли, растопило эти самые невесть откуда взявшиеся льды, или просто Ирина была рада, что всё закончилось относительно благополучно, только сейчас она была весела, долго благодарила доктора Симонова за помощь и даже зачем-то пожала ему руку. Андрей потряс её крохотную тонкую ладошку и почувствовал себя великаном – в его не самой большой руке девичья ручка казалась маленькой трепетной птичкой. «Точно, весна: то льды, то птички какие-то в голову лезут», - усмехнулся своим мыслям Симонов, помог Ирине спуститься по стоптанным ступеням и направился к своей машине. Со всеми предосторожностями он погрузил пострадавшую и захлопнул дверь. «Неплохо живут доктора районных травмпунктов», - удивилась Ирина. Андрей сел за руль и, как будто услышав её мысли, пояснил: 

- Я ещё и в частной клинике работаю. Ну, и подрабатываю, конечно. Давно «Фольксваген» хотел, но надо было родителям помочь, у нас мама долго болела. К счастью, всё позади. Вот я и купил машину. И радуюсь теперь как мальчишка. 

Ирина засмеялась: 

- А разве вы не мальчишка? По-моему, многие мужчины до старости пацаны. 

- Значит, я из таких, - Андрей улыбнулся. Они ехали по лужам, в которых отражалось солнце, вода журчала под колёсами, и Ирине казалось, что это не машина вовсе, а корабль. Она смотрела в окно и видела, как расходятся в стороны волны и ударяются в бордюр. В машине вкусно пахло, играла негромкая музыка. Чайковский, – определила Ирина, окончившая музыкальную школу по классу фортепиано, и улыбнулась. Хорошо-то как. Голова немного кружилась, и было непонятно, от сотрясения ли это, или от близости к объекту вожделения. 

Объект тоже улыбался, щурился на солнце, потом потянулся к бардачку, почти прижавшись головой к коленям Ирины, чем поверг её в дрожь и трепет, и достал тёмные очки. Нацепил на нос и стал, на влюблённый взгляд, ещё лучше, хотя, казалось, лучше уж совершенно некуда. Только вот глаз не видно, и не понять, куда смотрит. Ирина прокашлялась и, не зная, куда себя деть от смущения, начала: 

- Андрей Евгеньевич… 

- Ирина Сергеевна, простите, что перебиваю, но я вас хотел попросить, давайте уж по именам, а то сил нет никаких «Андрей Евгеньевич – Ирина Сергеевна, Ирина Сергеевна – Андрей Евгеньевич», ну просто старосветские помещики какие-то… И язык заплетается. 

- Давайте, - неожиданно легко согласилась Ирина, - Андрей, я хотела спросить, а почему всё время вы ходите на родительские собрания и вообще всячески брата опекаете? 

- Ну, понимаете, у нас, как я уже сказал, мама долго болела, рак у неё обнаружили, ей очень тяжело было. Мы всех врачей на уши подняли, я коллег замучил просто, но нашёл тех, кто смог ей помочь. Надо было ей дать возможность только собой заниматься, а папа у нас без неё просто не может, любит очень. Вот он то на работе, то по командировкам – он у нас на оборонном заводе работает всю жизнь. Сейчас замгенерального, они с Индией большой контракт заключили. И теперь он то в Индию летает, то на Байконур. А когда не в командировках и не на работе – сразу к маме в больницу, а позже, когда её выписали, в санаторий. Всё время с ней. Вот я Алёшку на себя и взял. 

- Какие же вы все молодцы! – Ирина восхищённо покачала головой. – И романтично как… 

- Да. Родители у меня последние романтики, наверное… У нас вообще семейная история запутанна и романтична, хоть сериал снимай. Хотите, расскажу?

- Хочу, - быстро кивнула Ирина, и оба рассмеялись. 

- Папа с мамой в школе вместе учились, с первого класса. И он в неё примерно тогда же и влюбился. Ну, а ближе к выпускному и она ему взаимностью ответила. Но тут его отца, моего деда, он у нас военный, перевели служить в Германию, а её родители сменили место жительства. Вот так случайно совпало. И получилось, что родители мои юные потеряли друг друга. А через два месяца после выпускного выяснилось, что мама беременна. Представляете, это в шестьдесят девятом-то! 

Что было! Как она выдержала и аборт не сделала – не знаю. Но, спасибо моей героической маме, я родился на свет. Ей со мной очень тяжело пришлось, потому что дедушка с бабушкой от нас отказались, и билась мама одна. Вернее, прабабушка ей помогала, к себе взяла жить, но она уже старенькая была, так что втроём нам жилось нелегко. Но мама справилась, даже выучиться смогла на инженера, но позже. 

А папа через полтора года, достигнув восемнадцатилетия, из Германии сбежал и вернулся в Москву. Но найти маму не смог. Потому что дед мой, отец мамы, когда она меня родила, кричал, что она ему больше не дочь. Мама в сердцах взяла и фамилию сменила на Симонову, хотела хоть так ближе к моему отцу быть. А он, когда приехал, вот уж меньше всего ожидал, что она Симоновой стала. Поэтому найти её не смог. 

Так и жили они порознь. И вот, когда им было по двадцать девять лет, в мамин институт пришёл новый начальник отдела. Мама за кульманом стояла, работала, даже не выглянула. Слышала только, как он представляется её коллегам. Голос знакомым показался, но не более. А он уже до её кульмана дошёл, ну, она и выглянула, чтобы поздороваться. Как выглянула – так и рухнула мешком на пол. Узнала сразу. Он кинулся её поднимать и тоже узнал. Она и не изменилась почти – такая же худенькая и ещё совсем молодая. Ну, мы и зажили втроём. 

Мне было почти тринадцать, но я к отцу легко привык, потому что мама мне всегда про него рассказывала, у нас его школьные фотографии были, и я всегда мечтал, что папа нас обязательно найдёт… Теперь я знаю, что, если очень хотеть, желание непременно сбудется… А потом, через два с половиной года, родился наш Алёшка. Я думаю, что родители не сразу второго ребёнка завели, потому что боялись меня травмировать, хотели, чтобы я привык к жизни втроём. Но я так рад был, когда Алёша родился, – просто невероятно. У меня теперь были самые лучшие папа с мамой, да ещё и брат младший. 

Вот так и живём теперь. У меня очень молодые родители. Мне вот тридцать один, а им всего по сорок восемь, представляете? А сейчас мама с болезнью справилась, вот реабилитацию пройдёт и обязательно к вам в школу прибежит – знакомиться. Алёшка ей уже все уши про вас прожужжал. Любит вас очень, рад, что в вашу школу поступил. Так что мамуля меня от дел в момент отстранит, сама будет младшенького контролировать. 

Ирина, слушавшая его внимательно и восторженно, покраснела от похвалы. И тут же почувствовала, что ей почему-то стало очень грустно. Порывшись в себе, самокритично призналась, что не хочет потерять возможность видеться с Андреем Симоновым. Нет, она будет очень рада познакомиться с их удивительной мамой, но пусть уж тогда они на родительские собрания ходят вместе! И сама поняла – маловероятно. Настроение испортилось, солнце уже не радовало, стало жалко себя до слёз. Ирина сосредоточенно порылась в сумке, тихонько сглатывая набежавшие слёзы, и тоже водрузила себе на нос предусмотрительно захваченные из дома солнцезащитные очки. Так было менее вероятно, что Андрей заметит покрасневшие глаза. 



Яна Перепечина

Отредактировано: 01.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться