Дело об убийстве без мотива

-7-

Филип Дикерсон со снисходительным добродушием изображал из себя гостеприимного хозяина.

— Не слишком рано для порции алкоголя? Выпьете что-нибудь, офицеры?

— Нет, сэр, — отрапортовал Олдбридж.

— Темного пива, — я зевнул. Хотя выспался прекрасно.

Хозяин коттеджа на секунду завис.

— Разумеется… Но… Я полагал, полицейские не пьют на работе, — он как-то нелепо развел в стороны длинные худые руки.

— За каким же чертом тогда предлагали? — с изысканной вежливостью осведомился я.

Какое-то время Дикерсон размышлял, поставить ли зарвавшегося хама на место или продолжить светскую беседу. Что-то, возможно, выражение моего лица, склонило его ко второму варианту.

— Ну… правила хорошего тона. Вам ведь они известны?

— Откуда? — Я изумился со всей возможной искренностью. — Вы не могли бы подвинуть поближе вон тот столик? Я положу на него ноги.

С открытым ртом Дикерсон выглядел довольно забавно. И он дал время насладиться этим зрелищем. Наконец риэлтор решил-таки показать сильные стороны своей личности. Вскинув голову на тонкой шее, он напомнил мне цыпленка, возомнившего себя орлом.

— Я умею ценить шутки, офицер… Когда в них есть какая-то ценность. Но вы, на мой взгляд, просто фиглярствуете.

Я щелкнул пальцами.

— Хорошо сказано! Я и рад бы не фиглярствовать, но не властен над собой. Что делать — все мы играем роли. Вы изображаете приличного человека, я — полицейского из телевизионного детектива. Плохой полицейский всегда ведет себя именно так, я много раз смотрел, — последнюю фразу я произнес чуть громче, слегка обиженным тоном.

Дикерсон решил проглотить личный выпад и ответил относительно спокойно:

— А вы плохой полицейский, офицер?

С сокрушенным видом я покачал головой.

— Самый худший. А что делать? Хорошие полицейские, — я широким жестом указал на совершенно обалдевшего Олдбриджа, — за три дня ни черта не смогли сделать. Методом исключения решили попробовать плохого, а тут я — лучший кандидат. Или худший, что в данном контексте, как ни странно, одно и то же. Так вы дадите мне пива?

С видом страдающим радикулитом лунатика Дикерсон направился к бару.

Зачем, действительно, я устроил это шоу? У меня есть два ответа.

Во-первых, на самом деле три дня вежливых и деликатных опросов не дали ничего. Если собрать воедино показатели всех свидетелей, можно прийти к однозначному выводу, что Ричарда Акмана никто не убивал. Однако я видел его труп, и это противоречие надо было разрешать. Повторять пройденный путь, задавать те же вопросы (а они представлялись мне вполне разумными) и выслушивать те же ответы означало попусту терять время. Нужно было что-то менять, возможно, выводить подозреваемых из себя.

Во-вторых… во-вторых, Дикерсон мне просто не нравился.

Было в этом что-то иррациональное, что-то, идущее из глубины подсознания. Ведь этот престарелый джентльмен не сделал мне ничего плохого, и у меня не было никаких оснований считать его более явным подозреваемым, нежели коллеги по клубу.

При первом же взгляде на Дикерсона мне пришел на память бородатый глупый анекдот про сбежавшего сумасшедшего с приметами «лысый и лохматый». Дескать, как такое может быть? — Ну, ведь он же сумасшедший…

Безусловно, сумасшедшим Дикерсон не был. Но — бей меня, режь меня — он был лысым и лохматым. Действительно, длинную голову венчала круглая лысина, а над ушами во все стороны торчали неаккуратные пряди седоватых волос. Неужели состояние в миллиард кредитов недостаточно, чтобы позволить себе хорошего парикмахера?.. Само собой, вопрос риторический, а отрицательный ответ на него очевиден. Значит, Дикерсону просто наплевать на то, как он выглядит, в чем сквозит высокомерное презрение к мнению окружающих.

Вообще, у Дикерсона было лицо породистой лошади, только что изучившей квантовую механику, не понимающей, зачем, но явно гордой собой…

Так, стоп. Моя задача вывести из себя Филипа Дикерсона, а не Руслана Лозовского. Я принял из рук хозяина высокий бокал с темной жидкостью, украшенной сантиметровым слоем пены, и осторожно отхлебнул. Пиво было хорошим, но мне его, если честно, совсем не хотелось.

— Позвольте задать вам один вопрос, мистер Дикерсон, — сказал я.

Дикерсон, еще не успевший сесть в свое кресло, повернулся в мою сторону. Его улыбка выражала приятное удивление моей вежливостью.

— Конечно, офицер.

— Это вы убили Ричарда Акмана? — почтительно спросил я.

Как радостно наблюдать ощутимый эффект от своих слов! Описывать выражение лица Дикерсона я не возьмусь, я и Олдбридж — вот два счастливчика, которые видели это своими собственными глазами.

Серьезным усилием воли квази-миллиардер взял в себя в руки, не спеша, с показным достоинством уселся в кресло, закинув ногу за ногу, и проговорил, глядя куда-то в угол комнаты:

— Полагаю, мне следует связаться со своим адвокатом.

Я с пониманием покивал.

— Наверное, в вашем положении это будет наиболее верным решением, сэр. Я правильно понял, что признание вы будете делать только в его присутствии?

— Какое признание?! — взревел Дикерсон, вцепившись пальцами в подлокотник кресла.

— Чистосердечное, сэр, чистосердечное.

Дикерсон вскочил, сделал шаг вперед, постоял, совершая руками странные движения, затем вернулся в кресло, устроившись с максимально небрежным видом, который сумел изобразить.

— Смешно говорить о каком-либо признании, офицер. Разумеется, мне не в чем признаваться.

— Да? — я удивленно вскинул вверх брови. — А зачем вам тогда понадобился адвокат?