Деревенщина против мажора

Глава 7. Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь

— О, поломоечка! — пропел пьяный, помятый Кент и буквально рухнул на Лиду.

— Совсем охренел?!

Попыталась стащить с себя эту тушу, но он вцепился намертво и, кажется, отключился. Только этого ей и не хватало. Кое-как перетащила тело через порог дома и свалила рядом с журнальным столиком. Тот опасно покачнулся, у стоящей на нем красивой вазы были все шансы упасть и разбиться об голову парня.

Лида с сожалением смотрела на то, как ваза постепенно выравнивается на столе. Лучше бы разбилась. Об эту тупую лохматую башку не грех и сто таких ваз разбить, сколько бы они ни стоили. Пока его сестра в беде, он нажирался, как свинья.

Не выдержала и зло пнула Кента по ноге. Только сейчас заметила грязные, порванные в двух местах штаны, и перепачканную футболку. Наклонилась и, схватив за волосы, задрала лицо вверх. Вроде, не побитый. Значит, просто упрямо полз домой.

— Придурок, — поморщилась от запаха перегара.

— Я знал, что ты оценишь, поломойка, — пропел тот, придя в себя. — Ой, чет тошнит меня...оой...

— Твою мать!

Схватила первое, что попалось под руку — ту самую дорогущую вазу со столика — и сунула ему в руки. Еще не хватало пол за ним мыть посреди ночи. Не просто урод и кретин, еще и алкаш. Замечательно.

— Это ваза времен династии Мин, — послышалось с лестницы на второй этаж в тот самый момент, когда Кент с характерным звуком извлек из себя первую порцию мерзости.

— Отлично. Значит, туда блевать не побрезгует, — пожала плечами и обернулась.

Томирис стоял на лестнице в темно-синей пижаме со звездами. Взъерошенный и босой, он с удивительным равнодушием разглядывал пьяного в стельку брата.

— Каждый год одно и тоже, — пожал плечами ребенок. — Я с ним побуду, не переживай. Я специально не спал.

— В смысле?

Лида, кажется, запуталась. Равнодушные друг к другу, параллельные вселенные, но малыш Томми почему-то ждет пьяного брата и ни секунды не сомневается, что тот приползет именно в таком виде.

— У тебя завтра рабочий день, а у меня занятия только после обеда. Я за ним присмотрю.

Со стороны обнимающегося с вазой Кеши послышался здоровый мужской храп. Лида подавила в себе желание пнуть тело еще раз и выкинуть к черту на улицу. Пусть спит под кустом и не мешает никому жить. Но Томирис расстроится, он всерьез решил дежурить рядом с братом.

— Отнести его на диван?

— Он сам через час проснется и отползет. Не первый раз.

Точно алкаш. Золотой мальчик-алкоголик. Бестолковый, глупый и мерзкий.
Уходила Лида с чувством легкой тревоги, справится ли Томми с Кентом? С другой стороны, мальчик — самый разумный человек в этой семье. Остается верить, что он знает, что делает. А у нее в комнате одна неразумная особа, которой завтра нужно ко врачу.

К моменту, когда Лида вернулась в спальню, та самая неразумная особа уже мило сопела в две дырки на её кровати. Что ж, это лучше, чем пытаться наглотаться таблеток и пытаться перерезать себе вены.

***
— Может, все-таки кофе?

Утром Толик увидел в дверях бледную моль с косой и фантастическими синяками под глазами. Лида двигалась больше на автопилоте, чем сознательно. Тело все еще спало, три часа сна — мало. Она всегда завидовала бабушке и её бессоннице, сейчас бы пригодилось.

— Наливай.

Уселась на стул и несколько минут просто смотрела в столешницу, зевая. Все испортила белая чашка с ароматным напитком и тарелка с оладьями, о которых она совсем не просила. Их традиционно готовил на завтрак Толик, потому что младший Гордеев обожает оладушки и получает их три раза в неделю. Лида бы пересмотрела такое питание, но малыш Томми так много занимался спортом, что сгорают в нем эти оладушки за милую душу.

— Спасибо.

— Бурная ночь? — понимающе поинтересовался повар.

— Бессонница. Я плохо привыкаю к новому, — зевнула в ладошку.

Выдавать семью Гордеевых она не стала, да и в договоре был выразительный пункт о конфиденциальности всего, что происходит в пределах усадьбы. Кеше, конечно, хочется перемыть кости. Но сегодня утром она обнаружила, что коридор пуст и чист, даже вазу кто-то помыл. Томми надо, определенно, купить что-нибудь вкусненькое. Вряд ли великий Иннокентий Гордеев опустился до уборки за своей персоной.

— Ничего, к хорошему быстро привыкаешь.

— Так это к хорошему, а у меня тут пока сплошной дурдом.

— Расскажешь?

Это хорошо, что она еще не проснулась. Иначе вскочила бы со стула и рванула, куда глаза глядят от острой близости мужчины. Повар вырубил газ на плите и уселся на стул совсем рядом. Слишком маленькое расстояние, она даже сквозь форменное платье чувствовала жар, которое впитало от плиты его тело.

— Н-нет, — голос дрогнул, а щеки снова начали краснеть.

Не придумала ничего лучше, кроме как сунуть в рот последний кусок оладушка. Большой такой кусок. На секунду стала похожа на жующего хомяка, именно в этот момент дверь на кухню открылась.

— Толик, налаживаешь тесный контакт с новенькой? — голос Кента звучал хрипло. — Она сейчас оладушком подавится. Что, поломойка, подфартило с личной жизнью?

— Кеша, — угрожающе прорычал над ухом повар. — Хоть ты номинально и мой босс, но будешь обижать девушку — получишь в репу. Новую работы, сам знаешь, я без труда найду.

— Защитничек, — фыркнул парень и, достав из холодильника бутылку ледяной воды, выпил сразу половину. — Да хоть перетрахайтесь тут все. Мне плевать.

Это был предел. Лида, сдерживая боль в горле, проглотила остатки блинчика. Гнев уже вскипел и переборол смущение. Да тебе на все плевать, гребанный ты Кеша. Даже на сестру свою плевать, не то, что на людей вокруг. На брата плевать, который рядом с тобой всю ночь дежурил, вытирая твое...

Сорвалась со стула быстрее, чем Толик успел удержать. Повар так и замер с вытянутой вперед рукой.
Лида же выхватила из рук Кеши бутылку и выплеснула остатки ледяной воды прямо в лицо напыщенного индюка. Ох, как она его сейчас ненавидела. Просто до закипающей крови, стиснутых зубов и удара по щеке со всей дури.

— Ты! Животное. Тупое, бухающее, равнодушное ко всему миру животное. Даже не человек. Нормальные люди, если ты не знаешь, могут общаться друг с другом, не желая завалить собеседника в койку. Только и думаешь, куда бы свою кроличью лапку пристроить, да не берет никто?

— С ума сошла, истеричка? — отплевался, наконец, Кент. — Увольнения хочешь?

— Уважения я хочу! Для всех работников. Без твоих сальных намеков, презрительной ухмылочки и рук, которые ты то распускаешь с женщинами, то хватаешь алкоголь и бухаешь, как свинья. Больше ни на что не способен! Только портишь жизнь своей семье, не в состоянии ни о ком позаботиться!

Перед глазами так и мелькала заплаканная Лиза с таблетками в руках, серьезный малыш Томми, сидящий посреди ночи рядом со спящим на полу братом. Борис Евгеньевич, который написал о своем сыне такое сообщение новому сотруднику, это ж как надо разочароваться в собственном ребенке.
Весь гнев, вся обида за семью вылилась сейчас на Кешу.

Девушка резко развернулась, хлестнув его кончиком косы по лицу и вышла с кухни. Внутри все еще кипело, хотелось пойти наверх и обнять Томми, который так обо всех заботиться и извиниться перед ним вместо Кеши.

Но пора было будить Лизу, а мальчику нужно еще поспать.