Держи удар

Глава 3

И мы будем летать, даже если нас сожгут, превратив в пепел. Ведь души наши — феникс с несгораемыми крыльями. 

— Конечно, дорогая, я заберу Сонечку. Да, а потом у нее гимнастика. Я помню. — Где-то во внутренностях ее огромной квартиры — арендованной клетки — в спешке собирался мужской голос. — А Кирилл на футболе должен быть вовремя. Да, да, и про это я тоже помню, милая. Целую. Пока. 
Шорох мятой одежды, что была в порыве страсти разбросана по мрамору этой эксклюзивно построенной норы. В тюрьмах живут не только простаки, но и короли. Вот только тюрьма у каждого своя, но срок-то мотать одинаково тяжело. Кому-то слепошарый бумеранг выбивает желтые, шатающиеся зубы, а у кого-то сыплются изо рта ослепительно белые виниры. Но ведь боль-то одна и та же. 
— И меня, и свою жену он всегда называет «Моя дорогая». Значит, мы обе дешевки, — пробубнила Кристина, жалуясь подушке. 
Чем ты дороже мужику на словах, тем меньше значишь на деле. Как раз самых дорогих и милых, рыбонек и зайчат первыми разрывают в клочья любимые мужчины, оказавшиеся не каменной стеной, а лишь фанерой. 
— Дорогая, ты не видела мои часы? — торопливо крикнул хозяин ключика от ее клетки. 
— Здесь, возле кровати. 
— Да, и выкинь эту лысую тварь. Не могу смотреть на твои ноги! 
— Ага. 
Она бросила свое тело с живота на спину, как всегда стараясь не чувствовать его запах. Конечно, от нее пахло только лучшими французскими гелями для душа и ароматными мылами ручной работы, но никакие парфюмеры этого мира не создадут запах, способный перебить вонь умирающей души. 
— Я тебе позвоню, Крис. Ммм, рыжие локоны мне так нравятся, малышка. Люблю тебя. 
Эти слова он бросил ей в лицо, точно горсть фекалий, и хлопнул дверью, суетливо спускаясь по лестнице, стремясь побыстрее сыграть роль примерного семьянина. Жаль только, что и попы бывают педофилами, и врачи продают младенцев на органы. Дверь даже не скрипнула ему на прощание. Слишком дорогая, чтобы опускаться до лишних звуков. И она, Кристина, такая же: слишком дорогая, чтобы уважать себя. Когда ты подставляешь свое тело этому тату-мастеру, чтобы он заклеймил тебя, ты понимаешь, что это навсегда. Как жаль, что папочка в свое время не научил ее любить себя. И сам никогда не любил никого, кроме себя. 
— Трусы не забудь постирать прежде, чем в них же заберешься в постель к жене, — прошептала она в пустоту, ловя ее одобрительный кивок. — Только ты меня и понимаешь. 
Нашарив онемевшей рукой, которую через пару секунд начнет бить дрожь покалываний, пульт от стереосистемы, девушка включила на полную громкость тяжелый рок. Свой любимый жанр, за которым она скрывается, как за ширмой у гинеколога. И лишь он один знает все ее секреты. 
— Что ж, время, как и обычно, скотски утекает меж мозолистых пальцев рыжеватой водопроводной водой. Пора собираться. 
В этот очередной прекрасный летний день ее ждала очередная бесполезная встреча с бесполезным человеком. Других в ее окружении не было. Протирая на ходу глаза от наркотического сна, при котором сон — иллюзия, черный дым блюющего кровью сознания, она запнулась за наваленные друг на друга блестящие коробки. Точно, они же вчера праздновали вручение ей этой премии… как ее… 
— Да какая разница. Это уже сотая, если не тысячная, премия никому не нужного телеканала с задолбавшими всех звездульками. И я одна из них, этих напечатанных выдохшимися красками на второсортной, сероватой бумаге кукол. И ножницами нас вырежут неаккуратно, нанеся множество мелких ранений. Зальют их клеем — и кукла готова. Сердце под клеем болеть не может. Проверено. 
Кристина разворачивала коробки, которые ей подарили гости (всякие продюсеры, певцы, их жены, любовницы, любовники любовниц и так далее) и швыряла одну за другой в сторону. 
— Ух, какая вещь! Шелкового халата у меня никогда не было, — съязвила она, рассматривая тончайшей работы наряд. — Хм… 
Время позволяло ублажить себя порцией яда, ведь злая ведьма в климаксе — судьба постоянно подсовывает ей отравленные яблоки. От одной сигаретки ничего не случится. Она достала из шкафа, набитого до отказа пачками сигарет изо всех уголков мира, что было ее своеобразным хобби, первую вывалившуюся упаковку. У кого-то хобби — привозить магниты, кто-то привозит новые венерические заболевания из каждого путешествия, а она… она просто скупает сигареты везде, где только может. 
— Должен же грешник что-то собирать, кроме и так понятных грехов — хмыкнула она, затягиваясь и выпуская дым из носа. — Угощу боженьку одной офигительной греческой, когда он притащит мою задницу на свои пушистые облачка. Ну или раскурим с Дьяволом, если этот придурок с кудрями откажется. 
Мысли вернулись к ее ненаглядному. Она и правда не может на него наглядеться. Ведь каждый раз, когда она смотрит ему в глаза, видит, как из них вытекают зрачки. На это можно смотреть бесконечно. Рядом с коробками показались длинные ушки кошки. 
— Вот почему ты такая уродина, а? — спросила Кристина, адресуя свой вопрос больше к истокам мироздания, чем к животному. — Почему ты такая лысая и страшная, но капец какая дорогая? А чем уличный Васька с густой черно-белой шерстью хуже тебя? Но не-ет, — пригрозила коту пальцем девушка, — такой фифе, как я, нельзя водиться с уличной замарашкой. Ну ладно, ты хоть и пугалище от рода котячьих, но только мне решать, жить тебе тут или нет. Живи. 
На этой душещипательной ноте она стряхнула пепел на шелковый халат, скомкала его и бросила на пол. Там ему и место, как и всем этим кружевам, шелкам и кашемирам, которые, как и красивое лицо, частенько обманывают нас насчет душевного содержания этой таинственной книги под названием «Человек». Порой ты находишь эту книгу в дырявой, испачканной обложке где-то в привокзальном ларьке, и она оказывается самым шедевральным романом, прочитанным в этой жизни. А порой кожаная обложка и золотое тиснение скрывают за собой сплошь графоманию и безграмотность. 
Четыре таблетки кофеина растворились в ее пищеводе, сжигая его и без того травмированные стенки. Ненормальная! Наркоманка без иглы. Пьяница без стакана. 
— Ну почему же без стакана, — промурлыкала Кристина, пьянея от горсти очередных таблеток бодрости. Но ведь если бодрости нет в душе, тело тоже вянет. А таблеток для души пока не придумано. Все своими руками, как всегда. — Я же богатая и известная, разве у меня стакана не будет? 
Достав какой-то разноцветный стакан, она плеснула в него коньяка. На глаз. Сколько ни есть — все ее! Шоколадная конфета с апельсином отлично дополнила ее завтрак. 
— Вот так завтракают знаменитые и счастливые. 
Зеркало ванной встретило ее с тошнотворной улыбкой. Она, наверное, его полгода не протирала. Отпечатки пальцев, брызги различных кремов, разводы — зеркало ее души. Измученное бурной ночью с косметикой лицо молило ее смыть всю эту гадость, нанести тканевую масочку и патчи под глаза, да отдохнуть денек-два… целую жизнь. 
— Некогда, Крис, некогда. 
Умывшись, залив лицо следующей тонной ухаживающей косметики, которая умело маскирует все более глубокие морщинки, синие круги под глазами, серость лица, Кристина, не смотря в зеркало, разукрасила лицо. Ее же учили лучшие визажисты, зачем ей смотреть в зеркало… Однако взгляд все-таки зацепился за прядку завитых рыжих волос. Ненависть возгорелась пламенем из неосторожно брошенной в мазутную лужу спички. 
— Тебе нравятся мои рыжие волосы, да? — Она гневно взъерошила копну волос, ненавидя все, что нравится ему. — Значит, к чертям их! 
Под руки попались ножницы, забытые на полке, когда она заклеивала новые мозоли после адских туфель, в которых обязана выходить даже за зажигалкой. Рука не дрогнула. Нет ничего в ее жизни, что бы ей было жалко потерять. В такие моменты понимаешь, что и жизни-то у тебя нет. Жизнь, в которой нечего терять, как пустыня с бьющим ключевой водой родником — бессмысленна. Рыжие клоки и пряди осыпались на пол, оставляя на голове торчать неровно обрезанным краем волосы. 
— Так-то лучше. 
Огонь — лирический герой ее романа, что никогда не будет написан. Столько лет она ступает по огненной глади воды. И горит, и тонет одновременно. Кривые, дистрофичные руки горчичного пламени щекочут открытые раны, окрашивая мясо в красный. Края раскаленной кожи грубеют и покрываются чёрной смолой, что расползается турмалиновой сыпью по кричащим в агонии, ещё живым, клеткам. Аллергия на жизнь. Знакомо каждому самоубийце. Крапивница уставших жить кожных покровов. Дерматит расслоившейся под гнетом дней души. 
Громкий смех счастливых людей днем так же сладок, как и горьки их невидимые слезы ночью. И только подушка все знает, но и этот свидетель получит пулю в лоб — машинка автомат и концентрат для стирки успешно борются с признаками памяти и побеждают. 
— Хлебнуть бы какого концентрата, чтобы раз и навсегда... 
С данной нетленкой, крутящейся на всех частотах в ее голове, она вышла навстречу событиям этого дня. Лазурная гладь прозрачного океана плещется над головой. Растительным маслом разливается солнце, шоколадными сырками плавится асфальт, усыпанный маковыми зернами — людьми. Все же природа — лучший кулинар, хоть и не без изъяна. 
В кафе ее уже ждала подруга. Или кто она ей… Друзей у нее так много, что она даже не всегда помнит их имена. Все они певицы ртом, модели не совсем ногами и телеведущие по блату, умеющие правильно подносить к губам не только микрофон. Кристина сощурилась, снимая брендовые очки и подставляя лицо обжигающей ласке солнца. Почему-то вспомнилось, как в начальной школе мама водила ее на прогревание носа в местную больницу. Детство, тепло, мамина ладонь в ее руке — и кажется, что этот мир никогда не достанет ее своими клешнями. Однако вышло все совсем не так, как она представляла себе в четвертом классе. Мир все-таки догнал ее и уже полжизни держит в заточении и вечных пытках. 
— Чем я не Дзюнко Фурута, — пробубнила себе под нос девушка, толкая дверь ресторана. — Имена насильников другие, а в остальном… 
— Кристинка! — подруга окликнула ее, заняв столик у окна. 
— Привет, дорогая. Потрясающе выглядишь. — Лесть жирными мушками прилипла к ленте, что была невидимо намотана на ее душу. — Как и обычно. 
Они расцеловались, повторяя этот лживый жест истинных подруг. Приторность элитного парфюма, которым, казалось, подруга облилась из ведра или приняла ванную из него, забила ноздри так, что Кристине пришлось задержать дыхание на пару секунд. То ли дело ее духи «Прада», прижигающие окровавленное мясо… Есть в этом некий шарм. 
— Ты опять сменила стиль? Мне блондинкой ты нравилась больше, но и русое каре тебе идет. 
— Спасибо, Маш. — По щелчку пальцев официант осведомлен о ее пристрастиях в этот утренний летний зной: коньяк и пирожное. — А тебе не очень идут синяки на лице. Опять любовь показала свое уродливое лицо? 
— Игореша не поверил, что я делаю маникюр в одиннадцать ночи, — пожала плечами та. — Его можно понять. Круглосуточные салоны красоты нужно запретить. Они вставляют палки в колеса отношений, а красивой ведь хочется быть всегда. Для него. 
Кристина хмыкнула, зная все о «любви». Она могла бы написать многотомник мракобесия и черных молитв, дежавю разбитых сердце и флэшбэки раненных чувств. Этакий кроссворд. Просто найди свое имя под верным описанием. Так называемая любовь ранит каждого, но почему-то люди продолжают упорно пропагандировать необходимость мученичества в ее честь. Не люби себя. К чему эти удовольствия от себялюбия и сладкого словоблудия в свой же адрес? Люби кого угодно, кроме себя, и страдай. Так правильно. 
— Но он прав. Я на него не обижаюсь. Судьба такая. Если бы не он, я бы в свой тридцатник никогда бы так не выглядела, — с обожанием пролепетала Маша и погладила скулы, которые на днях подтягивала у лучшего косметолога. 
— Знаешь, судьба — это такая дорогая шлюха, которая в итоге оказывается грошовой. Ну то есть какую бы высокомерную мину она не строила, у тебя все равно есть шанс хорошенько ее отыметь. Но пока она имеет нас… 
— Крис, ты временами несешь дикую ересь, уж прости. Кто нас имеет? Ну кто, скажи? О такой жизни, как у нас, миллионы мечтают! Видят во сне такие же возможности, какие имеем мы! 
Вот она, мечта, идеал красоты двадцать первого века: жирный контур и так перекачанных губ, лоснящиеся искусственным блеском наращенные волосы, вульгарный маникюр. Эта фальшивая мегера живет под слоганом: «Что естественно, то слишком безобразно». Извращенный девиз всех баннеров салонов красоты гласит, что комплексы лежат во главе пирамиды, самореализация стала лишь пафосным словом. Измени себя. Не будь собой. Это скверно. 
— Ну да, — безучастно кивнула Кристина, больше думая о мутной коричневой жидкости на дне бокала, когда она допьет коньяк и все хорошее, что может принести этот день, закончится. — Лицо бы твое было не настолько опухшим и синим. Зачем тебе большие губы, если они вечно разбиты? Ты прям как миссис Кэссиди. Офигенные возможности. 
— Кто? 
Яростно палящий в окно солнечный свет смешался с безобразной вонью действительно туалетной воды собеседницы и запахами различной еды, что доносились со стороны кухни, и превратился в потное марево, вытекающее из пор на теле, но надежно блокируемое итальянским дезодорантом. 
— Не обращай внимания. Была в одной передаче, тоже любит, когда ее муж колотит. Ну, помнишь, недавно выходила на «Первом»? 
— Точно! Там еще приглашали экспертов и психологов, да? Тот еще эфир получился! 
Кристина выдохнула, поражаясь глупости человека в тридцать лет. Она старательно скрывала свои литературные пристрастия, никто не видел ее библиотеку, как и любую уважаемую светскую львицу, ее ни разу не заметили со стоящей книгой в руках. Да эти люди в соболях и алмазах стыдятся таких имен, как Пушкин и Достоевский, откуда им знать про О.Генри… 
— Меня зачем вытащила в выходной день сюда? Чтобы показать новый боди-арт из синяков и кровоподтеков? Ну так я видела это уже не раз. Игореша тебя всем сердцем любит — от души дубасит! Зачем он в зал ходит грушу колотить? По-моему, ты и мягче, да и приятней любимую жену бить, чем черствую грушу. 
— Слушай, Кристин, ты такая зануда! Вот честное слово. Как ему еще показать свою любовь? Деньгами он меня осыпает, а если и даст затрещину, так это потому, что ревнует и волнуется за меня. А я поводы даю! Можно подумать, твой Виктор не такой. 
Сигарета задымилась между тонкими пальцами девушки, гармонируя с белым мраморным маникюром. Все ее чувства (добро и зло, мораль и распущенность, розовая любовь и серо-черная реальность) накинулись друг на друга в пароксизме ненависти, лишь горящие ошметки засыпали выскобленную полость души. Витюша, ее любимый продюсер. 
— Он не мой, Маш. У него одиннадцать лет брака с женой и двое детей. Я вообще, не знаю, чей он. Полигамный ублюдок. У него даже душонка, как член, сифилисная — то к одной в трусы лезет со сладкими песнями о вечной любви, то к другой. А я сама певица. Фанеру от чистого звука отличить могу. 
— Ну и что ж ты с ним тогда? 
— Законы жизни такие у нас, как у диких зверей. Хотя нет… Никогда не видела, чтобы лев проталкивал львицу на трон джунглей через постель. Да мы хуже животных, получается. 
— Господи, Крис, с тобой невозможно общаться. Ты будто с Луны упала. Дважды. И оба раза головой об асфальт. 
— А все-таки, — спросила девушка, отщипнув кусочек шоколадного пирожного, — на кой черт тебе понадобилась ударившаяся черепушкой дура в такую рань? 
— Рань? Уже почти обед. 
Греческий салат и котлеты, испускавшие мясное зловоние, раздражали Кристину все больше. Она редко завтракала чем-то, кроме алкоголя и закуски к нему. От вида еды начинало мутить. Каждое движение ее лучшей подруги (ведь нужно же было выбрать хоть кого-то на эту роль, а то будет не как все нормальные люди) зажигало в ней очередной очаг бешенства. Сейчас бы поиздеваться над собой дома: иголки, лезвия, ножницы… А сколько у нее дорогого парфюма свалено на полках. 
— Маш, давай я сама определю свои суточные границы. Ты не работаешь, поэтому для тебя сейчас обед. А я пашу сутками на этих долбаных концертах для идиотов. Я тебя в последний раз спрашиваю, зачем ты вытянула меня в эту дырень для нищебродов и студентов? 
— Вот! Я не работаю, только если в качестве жены и матери. Мне захотелось кое-каких развлечений. 
Кристина пыталась изредка выглядывать в окно, только бы уши перестали кровоточить от россказней любимой подруги, но весной и летом ей хотелось ослепнуть и оглохнуть. Зимняя спячка устраивала ее на все сто. Мертвые чувства под слоем снега, безголосый крик заледеневшей души, метели из острых сосулек и ядовитых снежинок, что оставляли жгучие раны, касаясь кожи и тут же засыпали их ледяной крошкой. А сейчас, в тепле, эти влюбленные парочки, держащиеся за ручки и сладко причмокивающие губами после каждого поцелуя через два шага, расплодились, точно болезнетворные бактерии. Мерзость эта их искренняя любовь! Инфекция. Молниеносная форма менингита. 
— Ближе к сути. 
— Ладно. Моя сеструха связалась с одним заключенным… В общем, говорит, это такие ощущения, что крышу сносит. Она по нему с ума сходит. Он, если я не путаю, двух мужиков убил. Короче, горячий мужик. 
— Маш, дебильные наклонности твоей сестры меня мало волнуют. У меня есть гадкий мужичок под боком. Зеками не интересуюсь. 
Коньяк закончился, и все хорошее настроение смылось, будто грязная вода в сортире. Небольшие тучи закрыли собой на миг пушистые комочки — облака, и Кристина обрадовалась минутной передышке от невыносимой жары. Хоть прыгай в фонтан. Так еще подружка своими губами-лепешками бормочет какую чушь и пытается обратить ее в свою веру — любовь к отвратительным мужчинам. 
— Да это ж несерьезно, — отмахнулась Маша, застигнутая врасплох негативным ответом подруги. — Просто ради новых эмоций. Знаешь, нервы пощекотать, все такое… 
— Кулаки Игореши недостаточно щекотные? Вообще, ты подумала, что будет, если… когда он узнает о твоих шашнях? 
— Он не узнает. Я быстро с этим покончу. 
— Ну и как далеко ты уже зашла? Он хоть стоит того? Сколько человек убил? 
— Вооруженное ограбление, трое убитых. Но он случайно в них попал! Он не собирался применять нож, его вынудили. И никуда я не зашла. Просто переписка, кое-что ему приношу на свиданиях. 
— Господи. А я тут причем? 
— Есть и для тебя вариант, если вдруг захочешь развеяться. Вечно ты злая и мрачная. Тебе не хватает секса. 
Смех Кристины разбил вдребезги окна, плавившиеся от жары. Осколки посыпались Маше в салат. Устав смеяться хриплым смехом, она открыла глаза. Черт, Маша выплевывала окровавленные осколки только в ее мечтах. 
— Уж чего, а денег и секса мне хватает. Даже переизбыток этого добра. Ладно, я пойду, у меня куча дел. 
— Его зовут Зверь! Он самый крутой у них. Подумай! 
На столе осталась пятитысячная купюра (меньших у нее никогда нет с собой) рядом с пустым бокалом, и дверь бесшумно выпустила Кристину из недр кафе. Зверь… У нее и так сплошь зверье вокруг! Пополнение не требуется.