Держи удар

Глава 8

Глава восьмая

Всегда помни постулаты искусства войны, но никогда не забывай, что любая война в первую очередь внутри каждого из нас.

Время давило педаль газа, с каждым днем нажимая на нее все сильнее. Колесницы сменились машинами, воздушные шары — железными птицами, песочные часы вытекли на холст секундами и минутами, что не были замечены людьми. Они образовали месяцы и годы, целые десятилетия потерянного поколения. Поколения, которое умело ценить время.

Время — бесконечная гора, в которую мы можем подниматься медленно и нехотя, можем бежать, жадно преодолевая метр за метром, а можем просто лежать у ее подножия, пока она не съест сама себя. Мы идем по ней долго или даже не успеваем сделать осмысленных шагов, как она кончается, отмеряя каждому свой путь. Но однажды мы сделаем последний шаг, и гора оборвется под нашими ногами. Внезапно, молниеносно, не предупредив, что уже конец, а мы не успели собрать чемоданы и написать завещания, хотя копили так упорно, чтобы однажды дорога просто растаяла без следа, а мы ее так и не заметили. Единственное, что неподвластно нам, нашим ногам, нашей скорости и нашим желаниям — это путь назад. По этой горе не вернуться к началу, не подобрать обороненный на ее поверхности окурков, не забрать с собой ненужных слов и неосторожных жестов.

Время — многоликий Янус. Оно дает нам иллюзии выбора, красуется перед нами со множеством рук, мол, оно будет существовать бесконечно, а итоге затягивает петлю на одной из своих шей и перестает быть. Как и мы. Каждый из нас.

— Скоро твой выход, — бросил вертухай, стороживший его, как цепной, изморенный жарой и жаждой, пес.

— Клоун уже готов, — хрипло ответил Зверь.

Он развалился несвязной кучей плоти и крови на сыром полу одиночки. Он устал. Его тело ныло и болело. Он даже не знал, все ли кости целы, так как боль перестала быть местной, она стала всеобъемлющей, когда болит все и каждая часть тебя отдельно одновременно.

— Что за бред, — очередной хрип вырвался из сжатого в тиски сухим воздухом горла.

Его бросили в эту будку, как старого, ненужного домашнего скота, которому уготована учесть стать куском сырого мяса, покрытого мухами. Как раз ему хорошенько отбили внутренности, смололи кулаками кости в муку — бери и режь, готовый продукт.

Именно так было в тюрьме. Время от времени он слышал новости с воли о том, что сейчас набирает популярность преступное движение среди детей. И эти новости приводили его в ужас. Его, человека, который не раз попадал в мясорубку судьбы, возмущали новомодные тенденции. В свои шестнадцать он мечтал быть эталоном для своей любимой девочки, надеждой для мамы и опорой для работящего отца. Это и были все его тенденции и веяния.

Глаза Зверя распахнулись и мутными зрачками воспаленных глаз уставились в темноту. Он предал любимую девочку, став эталоном жестокости и глупости. Он не смог стать опорой для отца, ноги подкосились, не удержав самого близкого и родного человека, зато стал прекрасным надгробием для него. И у матери уже нет надежд, что ее сын просто выйдет на свет солнца и вдохнет воздух полными легкими.

Наверное, впервые в жизни он позволили себе слезы. Намеки на слезы, будто глаза слезятся от рези, но он знал правду. Он устал. Хотел вырваться. Не так важно, куда и когда, только вырваться отсюда. Это его война, где он попал в плен. Зверь в цепях и с разбитой мордой. Каждая лапа сломана, а глаза выжжены газом. И внешне легионеры сломили его, но дух борьбы всегда горел, придавая его слепым глазам оранжевый отблеск. Когда боец падет духом, тогда война будет проиграна.

Основной принцип следующий: «Идти вперед туда, где не ждут; атаковать там, где не подготовились».

Так случилось и с ним. Он решил восстать против не тех людей, пошел туда, где его не ждали, где все было завязано на меченых купюрах и помазано криминалом. Все были крещены одной святой водой, ведь если бог — обман, то и святая вода — часть мафиозного бизнеса. Его атаковали там, где он не был готов принять удар. Тогда ему казалось, что весь мир — лишь лужица под его исполинской ногой, но оказалось совсем иначе…

План Даллеса в действии. Они растлили его, взрослого дядьку, развратили, изморили прелестями жизни, о которых он даже в книжках не читал. В его книжках такого не было. Да у него вообще не было ничего в жизни после ее ухода, она забрала с собой даже пустоту. Они смогли ее заполнить ядом.

— Ну когда уже все начнется и закончится, — вздохнул мужчина, ощущая, как безумие подкрадывается к его психике.

Он долго держался. И все еще держится. Однако голова начинает быть вместилищем ужасов, которые порождались тьмой разума. Оставалось только одно желание: покончить с этим. Сейчас его отведут на публичную казнь в угоду какой-то богатой коровы, которая ни с того ни с сего решила испортить ему жизнь. Уж не прошлое ли стучится в его разбитые окна? Захотели положить конец его мучениям, которые сами и создали? Благородно.

Пока палачи покуривали и весело строили планы на завтра, которого у него не будет, память решила тоже поучаствовать в казни. Прелюдия. После той собаки в их жизни появлялось много животных, много слез, много осколков раскрошилось в пыль в песках времени. Были и котята с выколотыми глазами в коробке и переломанные напрочь собаки, даже лебедей с ранеными крыльями они спасали. Да что там лебедей — птенца воробья выкормили и отпустили во взрослую жизнь!

У них было много светлых моментов. Не просто подростковая неуверенная в себе любовь, которая взрывается в страсти и гормональных буйствах. Это был нечто большее, что-то такое, чего он больше не встречал в жизни. Больше такая всепоглощающая привязанность, острая необходимость не только в самом человеке, но и в его добрых поступках, искренних помыслах, не накидывалась на него на улице, не цеплялась за одежду и не бежала за ним по лужам. Больше не было ничего светлого в его жизни.