Девочка под деревом

Глава 1

В том, что ее заметили, Сэйа не сомневается — белые волосы в темное также неприметны, как и ярко горящий костер. Вот только почему этот “кто-то” замер на месте? Думает, что с ней делать? Решает, убить ли быстро или сначала несколько раз ударить в живот? Ведь если бы этот человек хотел ей помочь, он не стал бы прятаться и выжидать. 
      Сэйа отнимает руки от живота и, осторожно переставляя ладони по земле, пятится. Босые ноги скользят по прелой листве, и Сэйа морщится, но проглатывает стон, когда от неосторожного движения живот вспыхивает такой болью, словно в самый его низ ударили носком сапога.
      Она успевает сделать несколько шагов, когда ладонь соскальзывает с толстого корня, в который она упиралась. Боль от падения бьет в лопатку, полосует по губам глухим стоном, сворачивается в животе клубком раскаленных нитей.
      Кто бы ни стоял сейчас в десяти шагах от нее, кто бы ни прятался в тени деревьев — теперь уже глупо делать вид, что они друг друга не видят.
      Сэйа закусывает губу: на кого она сейчас похожа? Избитая, слабая — как скулящий волчонок, которого отец принес из подлеска. Но если тот звереныш — кости да редкая шкура — смог укусить подошедшего слишком близко, то и она, наверное, сумеет.
      Человек шагает вперед, приближаясь к ней, и Сэйа вытягивает правую руку перед собой, чувствуя, как медленно нагревается ладонь.
      — Не подходи, — тихо произносит она и шумно сглатывает, прежде чем добавить: — Пожалуйста.
      Понимать бы еще самой, о чем она просит: не убивать ее или не заставлять ее убивать?
      Человек останавливается в трех шагах от нее, все еще оставаясь темным силуэтом.
      — Пожалуйста? Звучит жалко. Или приказывай, или нападай — от иного толку не бывает.
      В голосе незнакомца звенит насмешка, и Сэйа думает, что это даже хорошо, что она не видит его лицо — наверняка в его взгляде сейчас та насмешка, с какой богач смотрит на нищего. Все, что она может понять об этом человеке, так это то, что он — мужчина. И едва ли из числа тех, кто пришел в их дом — те наблюдали за ней, наслаждаясь ее страхом, но едва ли они стали бы говорить с ней, тем более так, чтобы она понимала каждое слово.
      И едва ли это кто-то из брильских — если бы они и решили искать ее сейчас, когда с нападения прошел уже целый день, то не стали бы прятаться, предложили бы помощь, или хотя бы позвали по имени, чтобы показать, что они — не враги.
      Сэйа опирается рукой о дерево и медленно поднимается. Спина прижимается к шершавой коре, упирается в нее сведенными лопатками. Прикрытые лишь изношенной тканью широкой рубахи, едва затянувшиеся тонкой корочкой порезы вспыхивают болью.
      — Не подходи, — уже громче и увереннее произносит Сэйа, закусывая губу. Ее голос слишком далек от того, каким нужно отдавать приказы, да и откуда бы ей уметь подобное, когда оно никогда не требовалось?
      На вытянутой вперед ладони вспыхивает пламя — слабое, оно разгорается вокруг запястья широким браслетом, скользит по коже, обхватывая каждый палец. Этого огня мало, чтобы разглядеть стоящего перед ней, но достаточно, чтобы показать, что отступать она не будет.
      И чем ярче разгорается пламя, тем понятнее — тот, кто нашел ее в лесу, кто находится сейчас в паре шагов от нее, совсем не человек. Или — уже не человек.
      Навье.
      Их называют зверьем и темными тварями, это она помнит. Помнит она и то, что у них должны быть острые клыки и когти, которыми так легко кромсать и разрывать плоть. Она должна бы их бояться — хотя бы того, кто сейчас стоит перед ней. И она боялась бы его, если бы не знала — люди бывают куда страшнее зверей, и кромсать они умеют ничуть не хуже.
      Родители иногда говорили о навье, и часто замолкали, стоило только кому-то из детей оказаться рядом. И еще она помнит, как перешептывались иногда Маттиас и Айдан, рассказывая о существах, которые выглядели как люди, но были живы только за счет магии, потому что у них не было сердца.
      Сэйа медленно сглатывает и с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться — она тоже жива только благодаря магии. Если бы не пламя, проснувшееся в ней в тот момент, когда оно было так необходимо, она бы уже умерла. Или — молилась бы Одному и всем его ученикам, прося о смерти.
      Пламя скользит с ладони на руку, спускается ниже запястья. Пламя выжигает едва родившийся в груди страх, превращает его в пепел, оседающий в теле решимостью.
      — Уже лучше, — в голосе незнакомца слышится одобрение. — Так и быть, я подходить не стану, но что будешь делать ты
      Сэйа закусывает губу, глотая слова о том, что если бы она знала, что делать дальше — если бы она могла сейчас делать хоть что-то, кроме как терпеть и не стонать от боли, — она бы это делала.
      — Отвечать, — бросает Сэйа в ответ, кривя губы в болезненной усмешке. — А там посмотрим.
      — Отвечать это уже хорошо, — хмыкает навье. — Но тебе нужно смотреть в будущее дальше, чем на пять минут. Твой дом сгорел, семья, вероятно, погибла, а сама ты ранена, но продолжаешь глупо расходовать остатки сил, хотя в этом нет необходимости.
      Незнакомец вытягивает руку, разворачивает ее ладонью вниз и ведет в сторону, будто гладя какого-то огромного, но невидимого зверя. Пламя на пальцах Сэйи вспыхивает ярче, плюется мелкими искрами, а через мгновение — не гаснет, но меркнет на фоне другого, вызванного навье, вспыхнувшего вокруг них, послушного чужое воле. 
      Решимость крошится на мелкие кусочки, рассыпается красными от жара углями удивления и любопытства. 
      Сэйа думает, что те, кто говорил, будто навье это не люди, были не правы.
      Нет, конечно, у стоящего перед ней красная кожа и звериные когти, и, наверное, у него и клыки есть, но это единственное, чем он отличается от брильских мужчин — он не покрыт шерстью, у него нет поросячьего носа или заячьих ушей. Впрочем, последнее он мог бы прятать под длинными волосами, но Сэйа отчего-то уверена, что это не так.
      — Тебе не хватит силы долго поддерживать огонь, потому что ты льешь ее, не экономя. Тебя ведь не учили колдовать, верно? — спрашивает незнакомец и тут же продолжает, не дожидаясь ответа: — Как твое имя?
      Сэйа поджимает губы — любопытство еще горит в ней, но на смену удивлению приходит раздражение. Она была бы рада, если бы ее научили магии, если бы кто-то показал, как колдовать и использовать огонь, может, тогда бы ее дом не сгорел, а семья не погибла. 
      Зубы стискиваются словно сами собой, злая усмешка скребется в горле, рвется в голос.
      — Научили, как видишь, — огрызается она, дергая головой, сжимая пальцы левой руки в кулак.
      И тут же одергивает себя — стоящий перед ней мужчина сильнее, он с легкостью убьет ее, если захочет. Наверное, ей не стоит дерзить ему и отвечать так, словно он один из мальчишек, с кем она играла на улице. Наверное, ей лучше отвечать на его вопросы и не злить, хотя бы потому, что он только что с легкостью развел костер рядом с ними, совсем не боясь того, что могут прийти люди с того берега…
      — Нет, — отвечает навье, с легкой улыбкой рассматривая ее, и качает головой. — Дар в тебе только проснулся, и ты еще не умеешь им пользоваться…
      — Это была твоя птичка, да? — Сэйа даже не успевает подумать о том, что спрашивает, как слова срываются с губ. — Ну, которая была здесь днем?
      Улыбка исчезает с лица навье, словно ее там и не было, а губы превращаются в тонкую линию.
      — Для начала ответь на мой вопрос и назови свое имя, — резко бросает он, смерив ее взглядом. — А там, может, я и удовлетворю твое любопытство.
      Раздражение за удар сердца становится злостью, жаром разливается по всему телу, заставляет охватившее ладонь пламя вспыхнуть ярче.
      — А что же ты у соседей про дом и семью спросил, а про имя забыл? — губы кривятся в усмешке, будто каждое слово вкусом, как едва появившееся на ветке яблоко, кислит на языке. — Или у солдат с того берега, которые назвали меня виллой?
      Сэйа передергивает плечами, чувствуя, как даже от упоминания ругательства, которое вырезали на ее спине, кожа вспыхивает болью, будто вспоминая, как по ней скользил холодный и острый металл.
      — Не имею привычки разговаривать с таким отребьем, как трусливые лавочники или самодовольные солдафоны, — кривится навье в ответ на ее слова. — Первые чего доброго рехнутся от страха, а вторые годятся только на корм даракам.
      Злость бьет кулаком в живот, заставляет сильнее прикусить губу, впившись в кожу под ней зубами. Злость опутывает ноги толстыми веревками, подкашивает колени, вынуждая сильнее упереться спиной в ствол массивного дерева.
      — Сэйа, — едва слышно выдыхает она, не отводя взгляд в сторону. И тут же недовольно кривится: и от того, как жалко звучит собственный голос, и от того, как по ногам ползет струйка крови — нельзя так долго стоять, нельзя так сильно злиться и позволять пламени гореть так ярко. Только что-то подсказывает, если погасить его сейчас или опуститься на корточки, если снова усесться в корнях дерева, это будет означать, что она сдалась. Зато можно сжать колени плотнее, можно не позволять незнакомцу видеть, что ей больно, можно…
      — Видимо, те солдаты ни разу не видели настоящих вилл, раз назвали тебя так, — со смешком произносит навье и улыбается так, что Сэйа на мгновение задерживает дыхание, заметив, как блеснули в свете пламени клыки. — Но это можно исправить.
      Она успевает подумать, что такая улыбка не обещает ничего хорошего, как незнакомец продолжает, одним движением расстегивая застежку плаща и бросая его между ними.
      — Учись думать, — сухо отрезает незнакомец. — Ты же видишь, что я не нападаю. Гаси свое пламя и надевай плащ.
      — Вижу, — медленно кивает она и осторожно пожимает плечами. — Но я же не знаю, что у тебя в голове творится.
      Не просто не знает — не хочет знать.
      Маттиас, наверное, сказал бы, что это глупо. А вдруг навье хочет ее убить? Вдруг он сейчас думает о том, как бы напугать ее или даже причинить боль? Да даже если так, что она сможет сделать ему в ответ? Убежать? Разве что отползти на пару шагов. Ударить в ответ? Попробует так уж точно, но она ведь только научилась вызывать огонь, — или огонь только появился в ней, — а навье пользуется им, наверное, уже давно, вон как ловко он развел костер вокруг них. Умолять о пощаде?.. 
      Зубы зло впиваются в губу, стоит Сэйе только подумать об этом. Вот уж чего точно не дождется ни этот навье, ни кто бы то ни было другой.
      Она дергает головой и переводит взгляд с лица незнакомца на упавший на землю плащ — полотнище плотной ткани. Сэйа уверена, что такая вещь должна быть теплой — даже если он поношенный, в него все равно можно закутаться, можно обернуть его вокруг себя несколько раз.
      Она хотела бы подобрать его, хотела бы накинуть на плечи или снова устроиться в корнях дерева и натянуть его по самый подбородок как одеяло. Она хотела бы, но не после того, что совсем недавно сказал навье.
      Сэйа качает головой и усмехается.
      — Не жалко отдавать такую вещь? Дорогой ведь, наверное, а ты его на землю бросил, как дырявую тряпку, — слова слетают с языка, как пожелтевшие листья с дерева по осени, когда ветер пахнет обещанием холода и рвет все, что попадается ему на пути. — Или у тебя таких полный сундук?
      Навье усмехается, смотрит на нее прищурившись, словно продолжая изучать. Да и почему должно быть иначе? Может, для таких как он, она ничем не отличается от лоскута ткани или скрипучей скамьи?
      — Я не собираюсь причинять тебе вред и даже постараюсь помочь. Все же, не так часто встретишь в лесу подающего надежды мага, — с легкой усмешкой отвечает он, чуть склоняя голову к плечу.
      Губы сами растягиваются в усмешке, смех щекочет горло, просится наружу едкими, колкими словами. 
      — А что, дочь трусливого лавочника достойна того, чтобы ей помогать? — бросает Сэйа, пряча недоверие за злостью и ехидством. — Меня учили не принимать помощь от незнакомцев, да и как тебе доверять, если ты не держишь свое слово? Обещал рассказать про птичку, если я назову свое имя, но до сих пор молчишь.
      — Не важно, кто твой отец, важно — кого я вижу перед собой, — отзывается навье и тут же качает головой. — Выходит, ты решила ни от кого не принимать помощь?
      Подобие улыбки кривит уголок его рта, пляшет в глазах отсветами пламени. 
      Незнакомец вытягивает над огнем одну руку ладонью вниз, накрывает глаза большим и указательным пальцами другой. Удар сердца и из костра вылетает маленькая рыжая птица. 
      Сэйа застывает на месте, вертит головой, наблюдая за полетом огненного существа, и тянется к нему, подставляет ему объятую пламенем ладонь, когда создание замирает в воздухе перед ней.
      — Это заклинание Глаз Мага, — произносит навье, убирая руку от лица и позволяя птице рассыпаться искрами. — Со временем ты его освоишь.
      Алые точки тают в воздухе, не успевают коснуться ладони.
      — Глаз мага, — тихо, растягивая гласные, повторяет Сэйа, чувствуя, как эти два слова отзываются в теле теплом. — А она жжется?
      — Она не причинит вреда своему создателю, а остальным — по его желанию. — Навье улыбается и едва заметно кивает. — А ты, я смотрю, совсем не любишь отвечать на вопросы?
      Сэйа щурится, сводит брови, всматриваясь в лицо незнакомца, надеясь увидеть в нем подсказку, на какой вопрос она забыла ответить. Разве он спрашивал у нее хоть что-то кроме имени?
      — От кого-то знакомого, может, и приму помощь, — после недолгого молчания произносит она.
      — А кто-то из них тебе ее предлагал? — переспрашивает навье.
      — Только ты мне ее и предлагаешь, — Сэйа пожимает плечами и слабо улыбается. Все верно, никто не предлагал — ни когда она кричала и просила об этом, ни когда молчала и пряталась в лесу. 
      Сэйа закусывает губу, запрещая себе думать о том, что в городке, наверное, решили, что она умерла. Особенно после того, как вспыхнула лачуга, в которой они жили.
      — Ничего, — кивает она, встречаясь с незнакомцем взглядом, — Пора привыкать справляться со всем самой.
      Огонь стекается с предплечья в ладонь, оседает во всем теле слабостью, словно она, Сэйа, была поленом, которое прогорело до головешки, и если ударить по ней сейчас, то она рассыпется на угли.
      Непривычно короткие пряди лезут в глаза, стоит только чуть опустить голову. Сэйа дергает ей в сторону, шипит и морщится, когда это не помогает, и запускает в волосы пальцы, не сразу понимая, что те все еще охвачены огнем. 
      Испуг вспыхивает в груди, как сухая трава от искры после удара двух шершавых камней. 
      Испуг застывает внутри плотным комком снега, мелкой дрожью пробегает по пальцам.
      Испуг оседает в теле злостью: на себя и собственную слабость, на стоящего перед ней мужчину, чьи намерения она не может понять, на людей, которые ворвались в ее дом и убили родных…
      — А ты, я смотрю, наоборот любишь, когда тебя о чем-то спрашивают, да? — зло бросает она, глядя на незнакомца исподлобья. — Раз уж важно не то, кем был мой отец, а то, кто я такая, скажи, навье, кого ты видишь перед собой? И извини уж, что я к тебе так, а не по имени, но ты же сам не представился, как еще тебя называть?
      — Я вижу перед собой будущего мага пламени, я это уже говорил. Тебе стоит научиться слушать чужие слова — не все будут повторять их дважды, — с усталым вздохом отвечает незнакомец. И вот на то, что она назвала его навье, он, кажется, не злится. Наоборот, усмехается, не то довольно, не то одобрительно. И тут же хмыкает, чуть щурясь.       — Ну хоть что-то узнала, уже хорошо. Мое имя Рэдрик Атарем, герцог Альнейда.
      Сэйа недоверчиво дергает головой — нет, конечно, одежда у этого навье добротная и наверняка дорогая, держится он уверенно и с достоинством, как называл такое поведение ее отец, да и она слышала, что правит их страной один из созданий Тьмы. Но чтобы герцог оказался ночью в лесу, а не в замке или где он там должен быть по своему статусу?..
      — Ох простите меня, ваше превосходительство или как вас там, милый герцог, — смеясь, произносит Сэйа и, оттолкнувшись от дерева, склоняется в неком подобие реверанса, а через мгновение, когда боль вгрызается в живот, как голодная собака в кость, снова опирается о шершавый ствол. — Куда уж нам, отребью, признавать таких, как вы.
      Улыбка сходит с лица навье, назвавшегося герцогом Рэдриком, так быстро, словно ее там и не было, а в его глазах вспыхивает пламя, похожее на то, что окружает их сейчас невысоким кольцом.
      — Ты знаешь, что такое Атарем? — И голос его похож на пламя, бушующее и рычащее в печной трубе. — Это южный тракт, который ведет от столицы Ольтаресса к твоему городку. Меня подобрали на нем, как выброшенную тряпку, и единственное, что я мог выбрать, так это какую смерть принять. Так что заткнись и надевай плащ — я не собираюсь тратить время на то, чтобы отогревать тебя.
      — Нет, не знаю, — отвечает Сэйа в тон Рэдрику, впивается взглядом в пламя в его зрачках. — Ни что такое Атарем, что такое Ольтаресс. Меня такому, знаешь ли, не учили. Это не помогает выжить. Я умею ставить капканы и свежевать туши, быстро бегать и сидеть тихо, когда приходят люди с того берега. Так тихо, чтобы никто и не понял, что ты вообще есть. Знаешь каково это, когда ты все видишь, а сделать ничегошеньки не можешь? 
      Пламя окутывает руки по плечи, как рукава рубахи. Пламя плюется искрами, как она — словами. Пламя дышит злостью, горит все ярче, словно это чувство для него как масло или пересушенный хворост.
      — Знаю, — неожиданно спокойно отвечает Рэдрик и ведет рукой над пламенем, отчего то лишь разгорается сильнее. — Мне было девять, когда такие же гости пришли в наш дом. Отца убили быстро, братьям досталось сильнее, матери и сестрам пришлось хуже всего. Я прятался в сене, смотрел и надеялся, что они не решат напоследок поджечь сарай. 
      Сэйа закрывает глаза, позволяет рукам бессильно повиснуть вдоль тела. Пламя возвращается в ладони, рыже-алыми каплями замирает на кончиках пальцев.
      Ему, этому навье, который стал герцогом, но когда-то был просто мальчишкой по имени Рэдрик, тоже досталось и куда сильнее, чем ей. Ему пришлось просто смотреть, как убивают родных, она же смогла отомстить, пусть и не так как ей хотелось бы, пусть это ничего не изменило, но все же.
      — Мне жаль, — едва слышно произносит Сэйа, открывая глаза.
      — Не стоит, — по прежнему спокойно отвечает Рэдрик. — Я не любил их, хотя и не желал им подобной судьбы.
      Уголки губ вздрагивают, ползут вверх болезненной усмешкой.
      — Забери свой плащ, Рэдрик Атарем, герцог Альнейда, — тихо произносит Сэйа и кивает на все еще лежащее на земле темное пятно наверняка теплой ткани. — Я и без него согреюсь. И прибереги остальные откровения для второй встречи, иначе нам не о чем будет говорить.
      — Ты не согреешься, а убьешь себя, отдав пламени слишком много сил, — навье со вздохом качает головой, а уже в следующее мгновение хмыкает. — Наглая соплячка, с чего ты взяла, что заслуживаешь еще хоть одну?
      — С того, что ты бы не стал терпеть то, что тебе не нравится, — Сэйа улыбается и пожимает плечами. — А раз ты еще не ушел, и я жива, значит, тебе интересно.
      Она закусывает губу и чуть качает головой.
      — Не подумай, что я неблагодарная, герцог Рэдрик, — со слабой усмешкой произносит Сэйа и сжимает ладонь в кулак, с трудом, но все же поборов желание отвести взгляд в сторону. — Я, может, и не против надеть твой плащ, но не хочется пачкать дорогую вещь кровью. Да и… — она медленно сглатывает, собираясь с силами, прежде чем продолжить. — Да и нагнуться я за ним смогу, а вот подняться — уже едва ли. Прости, Рэдрик Атарем, но падать к твоим ногам мне как-то не хочется.
      Она едва успевает услышать, как он довольно хмыкает. Едва успевает заметить усмешку, искривившую губы, как навье в один шаг оказывается рядом с ней, легко сжимает руку когтистыми пальцами, вынуждая отстраниться от дерева.
      Она не успевает испугаться, как тяжелая ткань ложится на плечи, наваливается на них тянущим к земле теплом. Щелкает застежка.
      — Наглая ты сверх меры, — усмехается Рэдрик, — но сильная и гордая, иначе я бы не предложил тебе помощь. Лучше укутайся и не трать силы на болтовню.
      — Так вот оно как, — усмехается Сэйа, растягивая слова. — А я думала, что это слабым нужно помогать, а сильные справляются со всем сами.
      — Слабым нужно помогать так, чтобы они не поняли, что именно ты делаешь, — пожимает плечами Рэдрик. — Иначе они заберутся тебе на шею и свесят ноги, а откажешь их нести — проклянут или начнут изводить жалобами.
      — Ты так говоришь, словно на твоей шее сидит не одна дюжина таких слабых, — хмыкает Сэйа и тут же одергивает себя, вспоминая, что этот навье назвался герцогом, и наверняка рядом с ним полно таких, кто услышав подобное, с радостью отдаст свою жизнь в его руки, это она…
      — На мне все пограничные земли, полные слабых, уставших, отчаявшихся людей, — отвечает Рэдрик, подтверждая ее мысли.
       — Так тебе со мной повезло, получается? — Сэйа тихо смеется и смотрит на него,чуть прищурившись и склонив голову к плечу. — Я не слабая и не отчаявшаяся, и даже за себя постоять могу, пусть и всего пару минут. 
      Рэдрик хмыкает в ответ, ведет рукой в воздухе, и послушное пламя оседает, как бывает с догорающим костром. 
      — Но раз ты так любезен со мной и хочешь позаботиться, — не переставая улыбаться, продолжает Сэйа, пряча откровенность и страх под маску дерзости. — То иди впереди меня, ладно? Сам видишь, оружие мне спрятать негде, да и я слабее тебя, чтобы нападать, а моей гордости будет приятно, если ты не увидишь, как я буду плестись за тобой следом. Сам назвал меня сильной, так позволь ей и остаться.
      Рэдрик снова улыбается и чуть дергает головой, будто удивляясь тому, какие глупости она говорит, но лишь касается ее лба пальцами и пристально смотрит в глаза.
      — Ты устала, — голос навье доносится словно издалека, словно тот не стоит сейчас рядом с ней в темном брильском лесу, а находится где-то совсем далеко, где-то… — Стоит поспать, не думаешь?
      Его слова усталостью растекаются по телу, расслабляют руки, подкашивают ноги, мягко, но настойчиво требуют закрыть глаза и…
      — Не смей! — собственный голос кажется чужим, странно тихим и бесцветным, хотя ей и хочется кричать от злости. Пламя словно вспыхивает во всем теле, хотя Сэйа и уверена, что это не так, разве что по ладоням пробегут мелкие искры. — Не смей, навье, я смогу…
      дойти
      Последнее слово застревает в горле, тонет в судорожном вдохе, когда глаза закрываются, а тело проваливается в сон, — против ее воли, подчиняясь чужому приказу. 
      В темное, успокаивающее забытье почти не проникают звуки — только тихий треск огня, который, как ей кажется, горит не где-то рядом, а у нее в крови. Нет здесь и чужих прикосновений, но тело словно качается на мягких, заботливых волнах — или в теплых руках того, кто подхватил ее в лесу, не позволив упасть. 
      Ей кажется, что несколько раз за танцующим вокруг пламенем появлялись знакомые фигуры: мать, Маттиас, раненый волчонок, отец. Появлялись и тут же таяли, плавились от жара, как белесые куски застывшего жира на дне стоящего в печи горшка.
      Ей кажется, что иногда сквозь шепот пламени доносилось рычание и громкий крик, так похожий на тот, каким отдают приказы.
      Ей кажется, будто движение волн прекратилось — словно ее принесли куда-то и положили, позволив отдыхать и набираться сил.
      Ей кажется…



Val Matzkevich

Отредактировано: 10.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться