Девочка под деревом

Глава 2

 Что-то холодное смыкается вокруг запястья, — чьи-то пальцы, — тонким лезвием проходится по синюшному браслету, оставшемуся на память от напавших солдат.
      Умиротворяющее пламя взрывается ледяным страхом, уколами тонких игл проносится по коже, вспыхивает в ладони огненным шаром, вырывается из горла испуганным криком.
      — Пусти!
      Сэйа выкручивает руку, освобождаясь от прикосновения и рывком садится. Глаза распахиваются одновременно с тем, как зубы стискиваются от боли в животе. 
      На несколько ударов сердца запутаться в собственном страхе, — не то паутине, не то сети, которой отец ловил рыбу. Дернуться назад и в сторону, пытаясь сбежать от того, кто оказался рядом, почувствовать, как рука скользит по краю чего-то твердого, как уходит из-под ладони опора и, сжав пальцы в кулак, ударить перед собой. И только сейчас разглядеть, где она, только сейчас рассмотреть лица, освещенные пламенем нескольких масляных фонарей.
      Край невысокой кровати, потолок и стены из темной ткани, лица смутно знакомых мужчины и девушки, Рэдрик.
      — Пусти, — крик становится шепотом, а на смену страху приходит злость. — Чего надо?
      Мужчина мнется, испуганно оглядывается на Рэдрика, снова поворачивается к ней, теребит подол рубахи.
      — Господин сказал, вы пострадали от солдат… Сказал, нужно сделать для вас все, что мы можем.
      Девушка за его спиной закусывает губу и смотрит на Сэйю с сочувствием, как на раненого щенка. Или волчат. 
      Недавно вспыхнувшее на ладони пламя гаснет, оставляя после себя только приятное, успокаивающее тепло. А злость, наоборот, разгорается сильнее, заставляет поджать губы и бросить на Рэдрика быстрый взгляд — если он усыпил ее магией, то почему не разбудил ею же? Тогда она бы не бросалась на тех, кто оказался рядом, не выглядела бы такой испуганной и жалкой.
      — Нам нужно осмотреть вас, госпожа, — тихо, но уверенно произносит стоящая за лекарем девушка. — Некоторые раны мы видим, о некоторых можем догадаться, но будет лучше, если вы позволите раздеть вас.
      Сэйа замечает, как испуганно вздрагивает от этих слов лекарь, как сцепляет в замок пальцы сама девушка и какой недовольный взгляд она бросает на Рэдрика — она его не боится, в этом Сэйа уверена, совсем не боится, — и как тот качает головой.
      — Я сама, — Сэйа дергает плечом и плотнее сжимает губы, чтобы не бросить ничего резкого и злого Рэдрику, который, кажется, даже и не думает о том, чтобы отвернуться. И тут же мысленно смеется — надо же, после того, что с ней вчера сделали, она еще чего-то стыдится, еще помнит о том, что нельзя появляться голышом перед незнакомыми людьми.
      Тонкая корка на разбитых губах лопается, стоит только впиться в них зубами, чтобы не закричать от боли, вспыхнувшей в животе, когда Сэйа поднимает руки, чтобы стянуть рубаху. Лекарь, заметив это, отступает на шаг назад, а его помощница, наоборот, шагает вперед, и неуверенно замирает, косится то на сумку в руках мужчины, то снова на Рэдрика.
      С десяток ударов сердца и перепачканная в крови и грязи рубаха падает на край кровати, а Сэйа поворачивается спиной к смотрящим на нее. 
      Бормочет что-то лекарь, кажется, поминая Одного; сдавленно, словно зажав рот ладонью, охает его помощница; Рэдрик молчит, а сама Сэйа — злится: на то, что от всего происходящего хочется втянуть голову в плечи и свернуться калачиком; на то, что этот навье наверняка и не подумал отвернуться и продолжает смотреть на нее, и на то, что она сейчас больше похожа на замученного жестокими детьми звереныша, а не на человека. 
      — Ты, — Рэдрик тяжело вздыхает, обращаясь к кому-то за ее спиной. — Имя?
      — Морета, ваша светлость, — отвечает помощница лекаря, и Сэйа невольно улыбается тому, как звучит голос девушки — словно та гордо вздернула подбородок.
      — Хорошо, Морета, — ровным голосом продолжает Рэдрик. — Возьмите у вашего учителя сумку и проводите его вон, пусть отдохнет от пережитого. У стражи спросите все, что вам потребуется, они принесут. 
      — Я… — сбивчиво начинает было лекарь.
      — Мне нужна только горячая вода, — тихо, но уверенно сообщает Морета, перебивая своего учителя.
      Испуганные, шаркающие шаги. Шуршание тяжелой ткани. Тихая просьба. Снова шуршание. Шелест травы и тихий перестук баночек. Треск рвущейся ткани.
      — Старший.
      Сэйа невольно сводит вместе лопатки, выпрямляясь, как только в палатке раздается незнакомый мужской голос.
      — Поставь, куда покажет лекарь, Эсгер. 
      Она не слышит шагов, но уже через удар сердца в паре ладоней за ее спиной на землю опускается тяжелая, судя по звуку, бадья, и Сэйа с трудом сдерживается, чтобы не обернуться к незнакомцу, который может передвигаться совершенно бесшумно. 
      — Пожалуйста, госпожа, сядьте на кровать, — просит ее Морета, подходя ближе. — Вам так будет легче, да и мне удобнее обрабатывать раны. 
      Сэйа морщится — она бы предпочла постоять, показать, что она может выдержать, но тело, судя по всему, считает совсем иначе, тело с радостью растянулось бы сейчас хоть на земле.
      Она бросает быстрый взгляд на Рэдрика, но тот сидит в кресле, закрыв глаза, и, кажется, совсем не обращает внимания на то, что происходит в палатке. Или даже уже заснул, решив не вмешиваться.
      — Думаю, его светлость не откажет в просьбе постирать тюфяк, если мы его испачкаем, — Морета едва заметно улыбается, опуская в воду лоскут ткани. — Я начну с пореза на лице: промою его и наложу травы, но зашивать буду после того, как закончу с тем, что менее болезненно.
      Сэйа закусывает губу, опускается на край кровати, подстелив старую рубаху как коврик, и закрывает глаза.
      Теплая мокрая ткань осторожно прикасается к лицу, смывает с него кровь и грязь. Нагретая в ладонях лекаря мазь пахнет ромашкой и мятой и чуть холодит кожу.
      — Госпожа, вы сможете подержать у лица припарку с корой плакуницы? 
      Сэйа молча поднимает раскрытую ладонь, и в нее тут же ложится влажная ткань, наполненная чем-то мягким и теплым — как заячий желудок, когда его только вынимаешь из недавно убитого животного. Морета помогает ей: подносит припарку к лицу, поправляет так, чтобы та накрывала собой весь порез, и чуть надавливает.
      — Будет хорошо, если вы сможете держать ее вот так, госпожа, а если получится прижать плотнее…
      Сэйа молча кивает, сильнее давит на припарку, и изо всех сил старается не вздрагивать каждый раз, когда Морета обрабатывает порезы сначала отваром, потом какой-то наливкой, а затем холодящей мазью. И тихо шипит от боли, когда лекарь туго обматывает ей грудь и живот широкими полосами чистой ткани, закрывая и синяки, и раны.
      — Вам лучше лечь, госпожа, — нарушает молчание Морета, закончив с перевязкой. — Спина у вас кровить уже не начнет, а зашивать легче, если… — лекарь запинается, словно подбирает правильное слово, — если вы от иголки отстраняться и убегать не будете.
      Морета поддерживает ее за плечи, помогая лечь, и не вздрагивает, равно как и не отстраняется, когда от прикосновения к бедру Сэйа шумно втягивает воздух ртом, а по ее пальцам пробегает россыпь искр. Лекарь молчит, лишь укрывает ее найденным где-то плащом по самый подбородок и, кажется, опускается на колени рядом с кроватью.
      Пальцы чуть давят на висок, поворачивая голову, убирают припарку от лица, позволяя воздуху охладить разгоряченную щеку.
      Сэйа шумно вдыхает, едва смоченная в настойке ткань касается пореза, и со свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы, когда игла в первый раз прокалывает кожу. На четвертом стежке она жмурится до рези в глазах и с силой сжимает грубую ткань плаща в кулаке.
      Она может не кричать — еще получается терпеть, ей еще не так больно, как когда ее били солдаты с того берега. Она может даже не стонать — просто стиснуть зубы покрепче и вдавить лопатки в постель. Но не плакать — не получается. 
      Слезы текут по переносице, перекатываются на щеку, ползут по коже вниз.
      Морета постоянно дует на порез и старается шить быстро, но аккуратно. Морета касается ее щеки почти невесомо, стягивая края раны, и, кажется, сама с трудом борется с желанием расплакаться — но только открывать глаза и проверять, права ли она в своих догадках, Сэйа совсем не хочет.
      — Вот и все, госпожа, — тихо произносит лекарь, проводя ладонью по ее волосам, убирая со взмокшего лба налипшие пряди. — Осталось осмотреть и обработать другие раны, а затем я дам вам сонный отвар.
      Сэйа морщится, понимая, о каких ранах говорит Морета. Морщится и закусывает губу, злясь на совершенно неуместное чувство стыда, которое вспыхивает в ней каждый раз, стоит только подумать о том, что будут делать дальше, и на Рэдрика, который, кажется, решил следить за тем, как ее лечат. 
      — Зачем время тратишь, герцог? — не выдерживает Сэйа, когда лекарь поднимает плащ с ее ног и касается колена, молчаливо прося согнуть его. — Зачем тебе необученный маг из отребья?
      Рэдрик шипит в ответ, но не открывает глаза, лишь чуть дергает головой. А в следующее мгновение Сэйе кажется, будто ее в грудь ударила не то высокая волна, не то тяжелый камень — чужая злость бьет под дых как кулак. Она замирает, несколько раз беззвучно открывает рот, чтобы вдохнуть, и не сразу разбирает, что Рэдрик спрашивает у Мореты.
      — Госпожа, я правильно понимаю, что раны этой девушки не смертельны?
      Лекарь медлит, переводит взгляд с сидящего в кресле навье на Сэйю.
      — Я обработала мелкие порезы и зашила самый глубокий, — неуверенно начинает она. — Если они не воспалятся, то все будет хорошо. Но что до остальных ран, ваша светлость… Я не знаю, пошла ли у нее кровь потому, что настало время, или же потому, что с ней сделали.
      — Меня не интересуют детали, — резко обрывает ее Рэдрик. — Просто объясните ей, что будет, если она сейчас встанет и уйдет.
      — Но, ваша светлость, вы же не прогоните,.. — недоверие в голосе лекаря звенит натянутой нитью, и Сэйе кажется, что еще немного и та обвинит герцога в бесчеловечности.
      — Но я же не могу держать ее здесь силой, — хмыкает Рэдрик, крутя на запястье тонкий браслет с единственной засечкой. — Волей Одного каждый сам выбирает свою судьбу. Допустим, ты из жалости вылечишь ее, может, дашь немного денег. Сколько в Междуречье протянет маг, который не умеет контролировать собственные силы?
      Морета молчит, не решаясь дать ответ или же просто не зная его.
      — Здесь полно фанатиков, верующих в учение имперской церкви, которые не бросаются на меня и мою армию только потому, что понимают неравенство сил. Зато с мелкой девчонкой они с радостью разделаются. Полагаю, ты уже знаешь о них достаточно, чтобы понимать — убьют они далеко не первым ударом. — Рэдрик выпрямляется в кресле, впивается в Сэйю взглядом. — Если ты слушала, что я говорил в лесу, то должна понимать, почему я делаю это для тебя. Если нет, — он разводит руками. — Выбирать между жизнью и смертью тебе. Хочешь, выметайся прямо сейчас, но подумай о том, кто поможет тебе в следующий раз, когда ты попадешь в беду.
      — Что, не решишься на вторую встречу? — хмыкает Сэйа и тут же закусывает губу, вспоминая, что в свое время Рэдрик мог выбрать только способ смерти. — Злишься на меня, да? Я знаю, что если меня снова найдут, то быстро убивать не станут. Что они сделают? Сначала сломают руки, чтобы я больше не смогла ударить их огнем? 
      — Уши бы тебе надрать, — качая головой, мечтательно произносит Рэдрик, и заходится смехом. 
      Чужие чувства, еще недавно мешавшие дышать, тают, словно их и не было, словно они ей только померещились.
      — Злюсь, как и ты, — отсмеявшись, отвечает Рэдрик. — Но таких как я, чужие эмоции делают только сильнее, а тебя — слабее, поэтому лучше следи за языком. Что до рук: опытный маг и со сломанными будет опасен, ты — даже с целыми едва ли сможешь сделать многое.
      Сэйа закусывает губу — ей хотелось бы обиженно посмотреть на него исподлобья, фыркнуть, что она не так уж и плоха, но глупо спорить с очевидным. Вчера вот руки у нее были целые, но разве это помогло справиться с теми, кто пришел к ним в дом?
      Она тяжело вздыхает, несколько мгновений молча смотрит на собственные раскрытые ладони, пытаясь понять, как в них пробуждается пламя — как ей пробудить его не злостью и желанием выжить, а иначе, желанием разжечь костер, например.
      — Ты будешь меня учить? — тихо спрашивает Сэйа, поднимая взгляд на Рэдрика. 
      — Становиться моей ученицей или искать себе другого наставника, тебе решать самой, — отвечает он, поднимаясь с кресла, и направляется к выходу из палатки. — Я не твой хозяин, и диктовать тебе свою волю не буду.
      — Значит, я выбираю тебя, — Сэйа кивает собственному решению и пытливо щурится на Рэдрика. — Ты научишь меня запускать птичек?
      — Да, когда поправишься. Так что, будь добра, слушайся госпожу лекаря. Одежду и еду тебе принесут, — хмыкает Рэдрик, прежде чем отогнуть полог и выйти. 
      — Госпожа, позвольте, — Морета осторожно касается ее ладони. — Мне нужно обработать оставшиеся раны, чтобы не началось кровотечение или заражение.
      Сэйа закрывает глаза и медленно сглатывает.
      Сколько часов назад она, скорчившись, чтобы хоть немного согреться, сидела в корнях старого дерева и думала о том, как пережить ночь? Сколько часов назад она не была уверена, что сможет дойти до реки, чтобы напиться? Сколько часов назад она не тряслась от страха только потому, что боялась пошевелиться?
      А сейчас ее лечат, обещают дать еду и одежду, а потом, когда она поправится, научат обращаться с огнем. И делает это для нее один из тех, о ком родители предпочитали не говорить при детях, чтобы не пугать их страшными историями. 
      Сэйа сгибает ноги в коленях и чуть разводит их в стороны, чувствуя, как от стыда вспыхивают щеки. Хорошо еще, что Рэдрик все же вышел, а не остался до самого конца лечения.
      — Не бойтесь, госпожа, — тихий голос Мореты звучит чуть громче плеска воды в бадье. — Я не сделаю вам больно, лишь смою кровь.
      Влажная ткань касается бедра, и Сэйа морщится, прикусывает губу, когда колени будто сами пытаются сомкнуться.
      — Холодно? 
      — Нет, — Сэйа дергает головой, не зная, как объяснить, что она злится не на воду или необходимость осмотра, а совсем на другое. 
      Морета понимает все сама.
      — Это потом проходит, госпожа, — мягко произносит она. — Вы позволяете себя обмыть, не бросаетесь на меня, но и не лежите покорно, будто я могу с вами что угодно делать, хоть резать, хоть колоть — это главное, а тело потом перестанет реагировать. 
      Сэйа на мгновение замирает, удивленная легким прикосновением к волосам, как могла бы делать мама, а уже в следующее мгновение распахивает глаза и чуть приподнимается на локтях — Морета не может сейчас ее гладить, у Мореты сейчас обе руки заняты тем, что отжимают в бадью лоскут, который та использует как ветошь. 
      — Простите, если не то сказала, — лекарь замирает, по прежнему держа руки над водой.
      — Я… — Сэйа тихо смеется и снова ложится, а затем продолжает совсем тихо. — Мне показалось, что вы меня обняли, как мама, когда обдерешь коленку. А вы же не могли этого сделать.
      — Не могла, — соглашается Морета, снова прикасаясь к бедру мокрой тканью. — Но хотела. Потому что мне жаль, что с вами такое случилось.
      — Не надо, — зло начинает Сэйа, плотно сжимая губы.
      — Это не жалость, госпожа, это сожаление, — по прежнему мягко произносит Морета, перебивая ее. — От жалости толку нет, от нее только хуже. А я вижу, что вы справляетесь, пусть и терпеть вам приходится, что я вас трогаю.
      Лекарь продолжает что-то тихо говорить, успокаивая, снова полощет лоскут в бадье, снова обтирает ее ноги и живот.
      — Должна у вас сейчас кровь идти? — спрашивает лекарь, и Сэйа чуть морщится, не понимая, почему ей задают такой вопрос. — Простите, что я таким интересуюсь, госпожа...
      — Нет, не должна, — Сэйа качает головой. Ответ кажется ей не просто очевидным, а таким, какой должен пониматься и без вопроса — кровь ведь не может идти просто так, когда ты не ранен.
      — Скажите, если будет больно, — просит Морета, накрывая ее живот ладонью.
      Сэйа молчит и лишь едва заметно кивает, соглашаясь. 
      Пальцы лекаря скользят по низу живота, чуть надавливают на него то тут, то там, словно пытаясь понять, что творится под кожей и мясом.
      Сэйа поджимает губы и замирает под чужими прикосновениями — если бы она еще понимала, о каком именно “больно” говорит лекарь. О том, как было, когда ее били, или когда старший из солдат навалился сверху и делал с ней то же, что и с мамой недавно, и та только молча плакала? Или как сейчас, когда чужие пальцы касаются свежего синяка — их там много, она помнит, она додумалась задрать рубаху еще когда была у реки и посмотреть, на что теперь похоже ее тело?
      Она морщится, уголок рта дергается вверх — от раздражения, что она реагирует на такую мелочь, а не от самой боли.
      Чужая ладонь замирает на месте, а пальцы другой скользят по бедру, проникает куда-то внутрь, и Сэйа шумно хватает ртом воздух, внезапно вспоминая, — почти ощущая, — что случилось не больше дня назад. Ноги сжимаются сами собой, запирая чужую руку, не позволяя ей шевелиться.
      — Не надо, — хриплая, рваная просьба слетает с губ раньше, чем Сэйа успевает понять, что именно она говорит.
      — Простите, госпожа, — тихо отвечает Морета, не пытаясь освободиться, но и не убирая руку с живота. — Мне нужно проверить, насколько серьезны ваши раны, а другого способа сделать это я не знаю.
      Сэйа жмурится, — крепко, до боли в глазах, до того момента, пока темнота под веками не начинает пульсировать в такт с ударами сердца, а потом все чаще и чаще, — сбивается со счета на, кажется, пятидесяти, и медленно расслабляет ноги.
      Несколько мгновений они молчат: чужие пальцы снова давят на живот, Сэйа снова морщится. Шуршит полотняная сумка, глухо звенят баночки, что-то с тихим плеском погружается в воду.
      — Все хорошо, госпожа, — начинает Морета и тут же замолкает, поправляет только что произнесенные слова. — Не то, что было, а то, что сильных разрывов нет. 
      Пахнет ромашкой и, кажется, митицей. Знакомые запахи и тихий голос успокаивают, укутывают в тонкое одеяло заботы. Тело, переставшее ждать нового болезненного прикосновения или, тем более, удара, медленно расслабляется, вспоминает о том, как сильно оно устало, и как давно она не спала. 
      — У меня есть мазь, которая снимет боль и не даст воспалиться тем ранам, которые внутри, — нарушает молчание Морета. — Затем я обработаю мелкие порезы и синяки и приготовлю отвар, чтобы вы уснули и не видели кошмаров. 
      Сэйа открывает глаза, и взгляд замирает на раскрытой ладони лекаря и небольшом лежащем в ней предмете, похожем на свечной огарок.
      — Это свиной жир с травами, — объясняет Морета, не торопясь убирать ладонь, позволяя рассмотреть бело-желтый предмет. — Он растает внутри вас, и к утру боль и воспаление пройдут.
      — Внутри меня? — недоверчиво переспрашивает Сэйа после недолгой паузы, не сразу понимая, что именно только что услышала.
      — Да, тогда травы подействуют именно там, где они нужны, — кивает Морета, и тут же торопливо продолжает, стоит только Сэйе чуть прикусить губу. — Это не будет больно, госпожа, здесь митица, ромашка, зверобой…
      Лекарь перечисляет травы, продолжает говорить мягко и тихо, успокаивая и объясняя. Лекарь рассказывает, что это будет совсем не так, как если бы с ней снова оказался мужчина, что она просто не знает другого способа помочь, что мазь может только чуть потечь, когда жир растает…
      — Не надо, — в третий раз за лечение произносит Сэйа и снова закрывает глаза.
      — Но, госпожа...
      — Не надо объяснять, — отвечает Сэйа и добавляет совсем тихо. — Мне сказали вас слушаться, а эти умные слова про воспаление я все равно не понимаю.
      — Госпожа, — Морета произносит это слово таким тоном, что Сэйа уверена: та обязательно должна сейчас качать головой. — Слушаться меня вам, может, и сказали, но вы не должны молчать, если вам что-то не нравится.
      — Чтобы он надрал мне уши, как ему хочется? 
      — Ничего Его Светлость вам не сделает, госпожа, — в голосе Мореты слышится не то смех, не то странная решимость, которая быстро сменяется досадой. — Просто тогда мне потребуется пойти к моему учителю и узнать, как помочь вам другим способом.
      Сэйа вздрагивает, вспоминая перепуганного лекаря, которого выставили из палатки, и то, какими холодными были его пальцы.
      — Он меня боялся, — тихо произносит она, не чувствуя, как ладони сами тянутся к плечам. — Будто я какое-то чудовище или болею чем-то заразным. Я же не виновата, что…
      — Не виноваты, госпожа, — ладонь Мореты касается волос, неуверенно скользит по ним, словно опасаясь причинить боль или напомнить о чем-то неприятном. — И не вас он боялся, а Его Светлость.
      — Я его чуть не сожгла, — Сэйа шмыгает носом, замирая под чужим прикосновением. — Испугалась ото сна и чуть не сожгла.
      — Ему не надо было вас трогать, пока вы в себя не пришли, — Морета раздраженно хмыкает, но продолжает уже спокойнее. — Вы, наверное, не видели и не слышали, что творилось в Бриле, когда туда пришли наши солдаты. На той окраине, где имперцы встать хотели, все полыхало, и крики такие доносились, словно их не то жгли живьем, не то на куски рвали. Все же знают, кто такие создания тьмы, и что они могут сделать. Их многие боятся.
      — Но ты нет, — тихо замечает Сэйа, открывая глаза, и прикусывает губу, прежде чем разжать пальцы, впившиеся в плечи. — Никакая я не госпожа, и не надо со мной нежничать. Ставьте уже вашу мазь, я потерплю.
      — С чего мне их бояться? — Морета пожимает плечами и несколько мгновений внимательно смотрит на Сэйю, прежде чем кивнуть. — Они постучали в нашу дверь, сказали, им нужен лекарь. Я удивилась, а они объяснили, что у них раненый человек. Подождали, пока мы соберемся, проводили в этот лагерь, а тут уже…
      Морета продолжает рассказывать, медленно и спокойно, и за этими словами Сэйа даже не замечает, как лекарь помещает в нее затвердевшую мазь, так похожую на свечной огарок. Но стоит только почувствовать внутри тела холодный сгусток, как страх впивается в горло острыми когтями. 
      — Вот и все, госпожа, — Морета слабо улыбается, вставая с кровати. — Я сейчас выйду, попрошу котелок и воду, чтобы приготовить вам отвар, а вы пока постарайтесь не двигаться. Или хотя бы не вставать.
      Сэйа молча кивает, чувствуя, как медленно слабеет хватка страха, и закрывает глаза. Лежать и не двигаться она может. И, наверное, она может даже заснуть — только бы потом, когда проснется, не спалить госпожу лекаря, если снова испугается.
      Чего ей бояться? Она сейчас, если верить словам Мореты, в лагере навье, которых местные боятся так сильно, что едва ли решатся подходить ближе даже за деньги или еду, а уж имперские солдаты и подавно. Если бы ее хотели убить, — если бы Рэдрик и правда этого хотел, — то не тратили бы время на поиски лекаря, а потом и на лечение, а просто оставили бы в лесу. 
      Конечно, мама как-то говорила, что создания тьмы едят человеческие сердца, но… Сэйа открывает глаза и несколько мгновений смотрит на стиснутую в кулак ладонь. Едва ли таким маленьким куском мяса можно накормить хоть одного навье, значит, ей хотя бы дадут подрасти, а там уж видно будет.
      Она прячет зевок в согнутом локте и закрывает глаза, сначала вслушиваясь в то, что происходит за плотной тканью палатки, и пытаясь представить, как Морета вышла наружу, как попросила кого-то из навье помочь ей…
      — Госпожа? 
      Сэйа вздрагивает, распахивает глаза и не сразу понимает, где она находится, прежде чем вспоминает все, что произошло за последний день.
      — Простите, госпожа, — тихо произносит Морета. — Но лучше я вас разбужу, чем вы снова испугаетесь, что рядом кто-то незнакомый.
      — Я не госпожа, — обиженно бормочет Сэйа и тут же прикусывает губу. — И не испугаюсь.
      — Давайте, я помогу вам сесть, — предлагает лекарь, не переставая мягко улыбаться, и Сэйа только сейчас замечает в ее руках кружку. — А когда вы выпьете отвар, мне останется только смазать синяки и порезы, и вы сможете отдохнуть.
      Горячий отвар сладкий на вкус и пахнет липой, но оставшееся от него послевкусие отдает горечью, напоминает темный-темный мед, который мама давала ей однажды зимой, когда она заболела и лежала с жаром.
      — Вот и славно, что вы весь выпили, — Морета забирает у нее пустую кружку и опускается на край кровати. — Мазь щипать может на порезах, но так они быстрее заживут.
      Сэйа молча кивает — это она знает, равно как и то, что когда рана чешется, это тоже хорошо, даже если и хочется содрать с нее ногтями тонкую корочку, расцарапать кожу до крови, чтобы она затягивалась по новой. Но сейчас порезы не болят, даже сами прикосновения и те не ощущаются, разве что влажная от мази кожа острее чувствует слабый, иногда проникающий в палатку ветерок.
      — Отдыхайте, госпожа.
      Голос Мореты доносится издалека — будто через толщу воды или через высокую стену огня, которая выжигает все звуки.
      Сэйа с трудом открывает глаза и поворачивает голову на бок — в палатке пусто, тонкая щель полога светится рыжим, снаружи слышатся тихие голоса и смех. Морета забрала с собой фонари или же погасила их, посчитав, что спящему свет будет не нужен — она ведь не знала, что раненая девушка решит не отдыхать, а осмотреться.
      Сэйа поднимает руку, щурится, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть в ней свою ладонь. Можно сжать пальцы в кулак, можно снова распрямить, можно даже встряхнуть ими, но ничего не изменится — тепло, зародившееся где-то под кожей, так и остается внутри, не превращается ни в огонь, ни хотя бы в одну единственную искорку.
      — А я даже с целыми едва ли смогу сделать хоть что-то, — досадливо морщится она через пару сотен ударов сердца. — Тут и ломать ничего не надо.
      Досада в одно мгновение становится злостью, закипает не водой, а маслом, стискивает ладонь в кулак и тут же вспыхивает, брызгает искрами на кровать, впивается огненными зубами в тюфяк, как кошка в кусок мяса. Сэйа отдергивает руку, вскидывает ее, не позволяя огню схватиться за новый кусок ткани, и тут же бьет другой ладонью по занявшемуся было пламени. 
      Злость за удар сердца выгорает до страха, гасит пламя в стиснутом кулаке, замирает в груди холодным комом. Конечно, Рэдрик согласился ее учить и даже сказал, что не выгонит, а если она решит уйти, то это будет только ее выбор, который он примет. Вот только кто сказал, что он не переменит свое мнение, если она начнет поджигать все подряд?
      Сэйа переворачивается на бок, подтягивает колени к подбородку и закусывает губу — прожженное на тюфяке пятно даже в темноте кажется черным и слишком заметным, а что будет, когда наступит утро? Не появится ли на нем к рассвету еще пара таких же или даже более крупных подпалин? И не сожжет ли она его совсем, если ей, например, приснятся имперские солдаты и она решит отбиваться от них?
      Несколько мгновений, и Сэйа осторожно садится на кровати, касается пола босыми ногами.
      — Я же не сожгу землю? — неуверенно спрашивает она саму себя, прежде чем подняться и, придерживаясь за самый край кровати, обойти ее. 
      Здесь можно бросить грязную рубаху, устроиться на ней калачиком, как это делают кошки. И чуть поморщиться, когда по бедру медленно потечет что-то густое — растаявший жир, понимает Сэйа, как и говорила Морета. 
      Все же, хорошо, что она решила перебраться на пол — так она не только сжечь больше ничего не сможет, еще и жиром ничего не испачкает.
      Огонь обнимает ее, стоит только закрыть глаза. Огонь согревает ее, проникает под кожу, теплыми нитями проходит по венам вместе с кровью, шумит в ушах речной водой — как на перекате, где они с братом купались, а с мамой стирали одежду.
      — Помнишь, ты говорил, что мне одной сюда ходить нельзя, — тихо спрашивает Сэйа, оборачиваясь к стоящему за спиной Маттиасу. — И что же мне теперь делать? Искать другое место, где можно быть без тебя?
      Он кивает, не сводя с нее взгляд, — пропитанная кровью рубаха топорщится от ветра, темные волосы разлетаются во все стороны, как языки пламени, если в костер подбросить слишком большое полено.
      — Не смотри на меня так, — просит Сэйа, втягивая голову в плечи, и шмыгает носом, но не отводит взгляд. — Я и сама понимаю, на кого теперь похожа.
      — И на кого же, глупая? — смеясь, спрашивает Маттиас, шагая к ней. 
      — Не знаю, — Сэйа закусывает губу, а затем встряхивает головой, мысленно зовет спасший ее огонь и ловит одну из развевающихся на ветру прядей. — Разве ты не видишь?!
      Маттиас продолжает смеяться — тепло и по-доброму, как бывало, стоило ей сказать какую-то наивную глупость. Или когда они плескались вместе в реке.
      Маттиас продолжает смеяться, и вспыхнувшее вокруг них пламя отражается в его глазах.
      Маттиас продолжает смеяться и, перехватив прядь из ее пальцев, чуть тянет за нее.
      — Я вижу тебя, мою сестру, — улыбается он. — А мама говорила, что Рианнон была магом. Забери у меня то, что от нее осталось, оно должно быть твоим.
      Сэйе хочется топнуть ногой и бросить ему в ответ что-нибудь едкое и колкое. Например, чтобы он умылся хорошенько, раз спросоня не может отличить черное от…
      Черного.
      Собственная прядь в пальцах брата — черная, какой она была еще день назад.
      Сэйа ловит другую, подносит к глазам — снова черная.
      Она шипит, дергает головой, собирает непослушные волосы в тугой жгут — черные, все до единой волосинки черные. И длинные, почти до поясницы, если их распустить и расчесать.
      — Но… — растерянно начинает она, встречаясь с Маттиасом взглядом. Она помнит, и что волосы были белыми, и что обрезала их так коротко, как только смогла.
      Огонь дрожит, рвется в стороны, бьется испуганным зверем, то почти затухая, то снова вспыхивая так ярко, что слепит глаза.
      — Ты это ты, чтобы с тобой ни случилось,— улыбается Маттиас, прижимая ее к себе, ведя ладонью по спине. — Ты — моя сестра-маг, малыш.
      От его рубахи пахнет кровью и лесом. И совсем чуть-чуть — дымом.
      — Давай искупаемся вместе? — выдыхает Сэйа ему в грудь, стискивает его так крепко, что он должен бы рассмеяться, что ей не нужно его выдавливать. — Как раньше?
      — Мне теперь нельзя в такую воду, — Маттиас отстраняется, качает головой, заглядывая ей в глаза. — Но я постою на берегу и прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось.
      И смеется, снова смеется, когда она закусывает губу.
      — Иди, малыш, ты же хотела искупаться, — он легко разворачивает ее на месте и подталкивает в спину.
      Огонь расступается перед ней, медленно оседает, бесследно исчезая в земле и мелких камнях.
      Сэйа шагает вперед, входит в воду по пояс и останавливается, набирает полные легкие воздуха, чтобы окунуться с головой и больше не чувствовать холод, от которого покалывает ноги.
      — ...застудиться? — тихое ворчание доносится со спины, и Сэйа замирает, не решаясь ни уйти под воду, ни обернуться. — Как ты?
      Темнота обрушивается на нее так внезапно, словно она — это сильный дождь, который идет тяжелой и плотной стеной, за которой ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. 
      Темнота становится чем-то плотным, чем-то похожим не то на горячий камень, не то на слегшего с жаром человека. 
      В темноте пахнет дымом и слышны тихие голоса. В темноте пальцы нащупывают шершавую ткань и гладкую кожу сапог.
      — Ммм? — сонно переспрашивает Сэйа, надеясь, что ей повторят первый вопрос, который она прослушала. Или проспала. — Лекарь сказала, чтобы я отдыхала, вот я и слушаюсь ее, как ты велел. А еще она напоила меня каким-то отваром, а от них я всегда болтаю кучу разных глупостей.
      — А застудиться ты зачем решила? — хмыкает Рэдрик, касаясь ее плеча. 
      — Я не решила, — насупившись, отвечает Сэйа и ведет плечом, сильнее прижимаясь им к горячей ладони. А уже через мгновение приподнимается на локтях, подается вперед, упираясь руками в вытянутые ноги Рэдрика. — Лекарь когда ушла, я хотела осмотреться, но огонь вызвать не получилось. Вот я и разозлилась.
      Она запинается, переворачивается на бок и устраивает голову на ноге Рэдрика, как на подушке, прежде чем продолжить.
      — На твоем тюфяке теперь дыра, поэтому я перебралась сюда — землю же спалить не получится? — Сэйа пожимает плечами и ведет пальцем по ноге Рэдрика, скользя со штанины на голенище сапога. — Тебе надо поскорее научить меня всему, а то здесь скоро ни одной целой тряпки не останется.
      — Глупая, — фыркает он и тянет с кровати одеяло, накидывает его на Сэйю. — Тряпку можно зашить, а кровать, если тебе и хватит сил ее поджечь, — починить. С человеческим телом сложнее, поэтому лучше позаботься о нем, а не о вещах.
      — Кровати поджигать нельзя, — серьезно отвечает она и довольно стонет, когда ее укрывают, ведет щекой по шершавой штанине, удобнее устраивая голову. — Они дорогие, я знаю. Мама хотела такую, чтобы все дети спали вместе: братья и я. Но это когда Лаина замуж вышла, она бы со всеми спать не стала, она не такая…
      Сэйа вздыхает: отношения с сестрой у нее не складывались. Или складывались, но совсем не так хорошо, как с братьями. И когда ладонь Рэдрика опускается на одеяло, накрывает ее своею, рассеянно скользит по ней пальцами. 
      — А что со мной будет? На мне все заживает быстро. Знаешь сколько раз я коленки и локти сдирала? И ничего, мама только головой качала, но не ругалась. А если бы сейчас меня увидела, то расплакалась бы, наверное. И из-за лица, и из-за волос. Знаешь, какие они раньше были? До низа спины и черные, как у тебя, а теперь вот. — Сэйа шмыгает носом и вздыхает, но уже через мгновение продолжает совсем другим тоном. — Когда ты начнешь меня учить? Ты сказал, когда поправлюсь, но я так не понимаю. Это завтра, когда у меня не будет идти кровь, или через день? Или, не знаю, через седьмицу или две? 
      Она зевает, замирает пальцами на когтях Рэдрика, изучая их, и улыбается в темноте, когда его ладонь начинает рассеянно гладить ее волосы.
      — Да и я же здорова, — продолжает Сэйа, закрыв глаза. — Жара у меня нет, на ногах я стоять могу, а живот должен к утру пройти. Так лекарь сказала. Значит, можно уже хоть сейчас.
      — Через три дня, — после недолгого раздумья отвечает Рэдрик. 
      — Через три дня, — разделяя каждое слово, повторяет она. — Я запомню и буду считать, что это обещание, ты ведь их держишь, да? Отец говорил, что их не надо давать, если не уверен, что выполнишь. 
      Сэйа сильнее давит пальцем на кончик когтя и морщится, когда острый край царапает кожу. До крови — это она понимает, лизнув ранку. 
      — Это хорошо, это уже скоро, — вновь накрывая ладонь Рэдрика своей, продолжает Сэйа. — Мне надо научиться этому, чтобы меня больше не боялись. Морета сказала, что второй лекарь испугался тебя и других навье, но я думаю, что меня. Потому что я его чуть не сожгла.
      Она виновато прикусывает губу, вспоминая, как вспыхнули ладони от одного только прикосновения незнакомца к ее запястью, пусть и покрытого синяками.
      — Думаешь, что ты выглядишь опаснее меня? — хмыкает Рэдрик. — Или страшнее?
      — Ну, у тебя же он огонь в ладонях не видел. — Сэйа проталкивает руку под колено Рэдрика, обнимая его ноги. — А ты совсем не страшный, ты на кота похож. У тебя когти острые, как у них. И глаза такие же, и зубы. Я помню, у соседского мальчишки был кот, он иногда давал его погладить, а потом тот пропал. Кот, не мальчишка. После зимы. У тебя только шерсти нет и усов, но хвост должен быть обязательно. Наверное, ты его просто прячешь, потому что герцогам не положено ходить с хвостом, да?
      — Нет, хвоста у меня нет, — Рэдрик тихо смеется. — А тебе госпожа лекарь велела отдыхать, а не болтать без умолка.
      — Это отвары, я от них всегда много болтаю, я же говорила, — обиженно бормочет она, утыкаясь в его ногу носом, но уже через мгновение широко улыбается и продолжает. — Хвост должен быть, котам иначе не положено. Но я никому об этом не скажу. 
      Конечно не скажет — некому ей такое говорить, да и зачем? Люди если узнают, что их герцог это большой кот, они же перестанут верить тому, что он говорит и делает. И слушаться его, наверное, тоже перестанут.
      — Вы, герцоги, должны защищать людей, да? — бормочет она уже серьезно. — Вот меня ты сегодня спас. И тех солдат прогнал, Морета так сказала. 
      — Мы клянемся это делать, — не менее серьезно отвечает Рэдрик. Горячая ладонь замирает на макушке Сэйи, согревая и успокаивая.
      — Хочешь, я тебе помогу? Ну, не сейчас, я же пока еще ничего не умею, а когда научусь? Чтобы не только навье не боялись других спасать, но и простые люди тоже. И чтобы когда ты кричишь или зовешь на помощь, они приходили, а не прятались по домам.
      — От помощи отказываются только дураки, — веско произносит он.
      — Среди герцогов дураков быть не должно, — уверенно произносит Сэйа и вертит головой, пытаясь повернуться так, чтобы разглядеть в темноте если не лицо Рэдрика, то хоть его фигуру. — А ты потом скажешь мне слова этой твоей клятвы? Я не герцог, я ее повторять не могу, но выполнять-то ее вместе с тобой мне разрешается?
      — Разрешается, — хмыкает он. — Спи уже.
      — И усну, — обиженно огрызается она и закусывает губу, продолжая уже тише. — Только не делай больше так, как в лесу, ладно? Я не хочу больше падать и спать просто потому, что ты решил, что мне нужно это сделать.
      — Это тоже надо пообещать? — смеется Рэдрик, ероша ее волосы. — А то вдруг ты до утра не наговоришься и так и не поспишь?
      — Просто не делай так, ладно? Я скоро перестану, совсем чуть-чуть осталось, — бормочет Сэйа, подтягивая колени к животу. — А ты же был у нас, да? Там все совсем погорело? Я хотела туда сходить, брат сказал, я должна забрать амулет, который ему подарил отец. Он такой, не богатый, просто как звездочка с неровными лучами.
      — Завтра сходим и поищем его, — соглашается Рэдрик, поправляя сбившееся одеяло. — Проснешься утром, оденешься, поешь и сходим.
      Сэйа кивает, не поднимая головы с его ног, — она постирает рубаху, высушит ее хоть немного, и они сходят в ее сгоревший дом.
      — Надеюсь, они его не взяли, — чуть прикусив губу, вздыхает она. — Они же даже еду забирали, я помню, у нас и было-то немного, а они все в мешок убирали. А то придется искать тех солдат и отбирать у них амулет, потому что Маттиас сказал, что он должен быть у меня. Он от бабушки остался, но отец про нее не рассказывал, только мама иногда, да и то не мне, а брату.
      Сэйа прикрывает рот ладошкой, зевая, ведет руку в сторону, устраивая ее поудобнее под чужим коленом.
      И снова зевает.
      — Вот видишь, — сонно, почти неразборчиво бормочет она, прижимаясь затылком к горячему животу. — Я же сказала, что уже совсем чуть-чуть осталось потерпеть.
      Чужое тепло успокаивает, равно как и тихие разговоры, которые доносятся снаружи. Это не дом, напоминает она себе, но эти люди ее не обидят. Даже если людьми их считает только она, а все остальные — созданиями тьмы.



Val Matzkevich

Отредактировано: 10.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться