Девочка под деревом

Размер шрифта: - +

Глава 3

 Прогоревшее до ярко-алой головешки полено трещит, распадается на мелкие угли, отдавая скопившийся внутри жар.
      Это из-за таких углей мама не разрешала им спать рядом с открытым огнем — попадет хоть один такой на одежду, то если не обожжет, так напугает. А в сильные холода, когда другого способа согреться не было, ближе к пламени ложился отец, или Маттиас, когда он остался за старшего.
      Крохотные язычки пламени изредка пробиваются сквозь борозды трещин на единственном еще целом полене, и Сэйа толкает его тонкой веткой, переворачивает на другую сторону, позволяя прогореть равномерно, а не только с одной стороны.
      Снаружи гудит ветер: болтает забытый на заборе старый глиняный кувшин, на котором и так уже несколько трещин, стучит закрепленной на двери резной дощечкой, словно просит пустить его внутрь, к огню, как заблудившийся путник.
      Сэйа втягивает голову в плечи и, прижав кончик ветки к одному из углей, ждет, пока он на мгновение вспыхнет и тут же погаснет, отмеченный алой точкой.
      Ей нужно следить, чтобы огонь не потух, — так наказала мама, уходя, — а не пускать кого-то в дом, тем более если этот “кто-то” — Восточный ветер. Ворвется, раскидает поленья и угли, закружит огонь безумным вихрем — что тогда делать?
      Резная дощечка стучит громче и чаще, колотится в дверь, как если бы с той стороны стоял попавший в беду человек.
      Сэйа вскидывает голову, медлит, переводя взгляд с затухающего огня на темный угол, где скрывается дверь, и обратно, а затем встает.
      Если там, снаружи, и правда человек, которому нужна помощь, то мама поймет, почему она его впустила, пусть и отругает сначала. А если там только холодный ветер…
      — Пойдем со мной, — тихо произносит Сэйа, сама не понимая, к кому она обращается, если в доме сейчас нет никого кроме нее.
      Трещит прогоревшее полено, выплевывает жар и столп рыжих искр, тянется к ее руке языком пламени… Ложится в ладонь сотканной из огня звездой с неровными лучами и тут же исчезает, словно впитывается в кожу, не оставляя после себя ни боли, ни следа, лишь россыпь алых точек, кружащих вокруг пальцев.
      Губы медленно изгибаются в улыбке, осторожной, как первый глоток только снятого с огня бульона, когда не знаешь, насколько остыла жидкость под тонкой пленкой горячего жира.
      Она так и не сходит с лица, когда Сэйа шагает к двери.
      Она так и не сходит с лица, когда Сэйа открывает глаза. 
      Запыхавшееся сердце бьется где-то в горле, и на то, чтобы понять — она больше не в темной комнате, не у потухающего очага, к которому рвется бушующий снаружи ветер, а в палатке, рядом с теплым навье, которого другие боятся, а у нее не получается, — уходит несколько мгновений.
      В сумраке мелькают рыжие точки — совсем близко, словно у кончика носа, как раз там, где лежит ее рука. Сэйа осторожно подносит ладонь ближе к лицу, сжимает ее в кулак и снова раскрывает — искры не гаснут, но и не разгораются сильнее, перетекают с пальца на палец как капли воды. И чуть закусывает губу — если бы она понимала, как управлять этим огнем, как делать так, чтобы он вспыхивал ярче или, наоборот, угасал, когда она этого хочет, а не когда боится. Если бы она могла вот так смотреть на него, а он становился тем, о чем она думает: свечой, костром, солнцем, лесным пожаром…
      Искры сливаются воедино, собираются в центре ладони, вспыхивают крупным ярким цветком — кувшинкой, какую она несколько раз видела на реке.
      — Не балуйся с огнем.
      Пламя исчезает мгновенно, словно его и не было, прячется в ладонь остатками тепла.
      — Я не… — начинает Сэйа и тут же обрывает саму себя. — Я проснулась и увидела искры, но так и не поняла, что сделала, чтобы они стали огнем. 
      Собственное объяснение кажется жалким и глупым, и Сэйа поджимает губы.
      — Я помню, что ты будешь меня учить через три дня, — насупившись, бормочет она и выбирается из-под одеяла. — Но если оно само появилось, что мне, смотреть на него и все?
      — От бездумных тренировок толку не бывает, — вздыхает Рэдрик. — Сначала оденься и поешь. 
      — Вообще-то, я думала, — обиженно отвечает она, поднимаясь, но что именно за мысли были в ее голове, не уточняет.
      В палатке сумрачно, особенно в той ее части, где спали они с Рэдриком, отделенные от входа кроватью, а узкая светлая полоса, которая тянется от полога на несколько шагов, обрывается еще до того, как упереться в доски.
      Взгляд скользит на отогнутый край плотной ткани — ветер ночью все же был. Может, конечно, и не Восточный, а, может, как раз он — только испугался навье и не принес с собой ничего плохого.
      Сэйа передергивает плечами и прикусывает губу, подхватывая с пола рубаху, на которой спала, а через мгновение качает головой — сколько ни щурься, а разглядеть, насколько грязной та стала, не получается.
      — Чистая одежда у входа, а это, — Рэдрик кивает на одежду в ее руках. — разве что на тряпку сгодится.
      Сэйа прижимает некогда светлую ткань к груди и несколько мгновений смотрит на него с сомнением, прежде чем обойти кровать и направиться ко входу. 
      Одежда там и правда есть — лежит невысокой горкой на перевернутом на манер стола деревянном ведре. И еда — кусок мяса, сыр, несколько запеченных корений и пара лепешек на чистом лоскуте.
      — Это все?.. — неуверенно начинает она, осторожно касаясь ладонью верха стопки, словно боясь испачкать ее.
      — Тебе, — отвечает Рэдрик от кровати, вставая и отряхиваясь. — Еда тоже. Это принесли, когда ушла госпожа лекарь.
      — Наверное, я уже спала и не слышала, — Сэйа виновато пожимает плечами. — Или тот, кто все это принес, ходил очень тихо, как тот человек, кто приносил воду.
      — Дарак, а не человек, — хмыкает Рэдрик. — Может быть.
      — Я не знаю, кто такой дарак, — отвечает она, натягивая первую же рубаху, и морщится, когда спина отзывается на резкое движение вспышкой боли. — Но ты назвал его по имени, значит, он человек.
      — Навье, — тихо смеется Рэдрик, поправляя ее, и уточняет, видимо, заметив, что она начала одеваться. — Не слишком велика?
      — Навье такие же люди, как я, — раздраженно огрызается Сэйа, оборачиваясь, шагает к Рэдрику и легко тыкает его пальцем в грудь. — Ты вот похож на кота, который прячет свой хвост, а усы, наверное, подпалил, но это же не делает тебя не человеком?!
      Усмешка кривит его губы, обнажая кончики клыков, и на мгновение в голове Сэйи мелькает мысль, что, наверное, не стоит так разговаривать с тем, кто представился герцогом.
      — Одевайся и ешь, — отвечает он, и на мгновение Сэйе кажется, словно тонкое перо щекочет ее ладони. 
      — А ты не будешь? — неуверенно переспрашивает она и тут же отвечает самой себе. — Наверное, герцогам не положено есть с такими, как я?
      О том, что им, наверное, не положено еще и спать рядом с такими, как она, Сэйа, закусив губу, молчит.
      — Я такое не ем, — он пожимает плечами и усмехается.
      — Потому что ты навье, да? — уточняет Сэйа и добавляет совсем тихо. — Мама говорила, вы едите сердца. Не животных, а людей.
      — Некоторые из нас да, а некоторые предпочитают мозги, например, — кивает Рэдрик.
      — А почему ты не стал есть мое? Слишком маленькое?
      — Потому что я предпочитаю уголь, а не мясо, — ровным голосом произносит он. 
      — Поэтому ты такой теплый, да? — улыбается Сэйа, накрывая его живот ладонью — даже так, через ткань рубахи, темно-красная кожа кажется болезненно горячей. — Потому что ешь огонь?
      — Потому что я и есть огонь, — снова хмыкает Рэдрик. 
      Сэйа несколько мгновений молча смотрит на него, закусив губу, — она видела пламя в его глазах, там, в лесу, когда он разозлился на нее. Видела она и то, как легко Рэдрик управляется с ним, как покорно стихия выполняет его приказы…
      — Человек не может быть огнем, — произносит она тем тоном, каким могла бы объяснять неразумному ребенку, что вода не может стать камнем, и возвращается к сложенной рядом со входом одежде.
      — Я и не…
      — Покажешь, где мне умыться? — она обрывает его, едва заслышав усмешку в голосе. — У нас вода всегда стояла в ведре у порога, а здесь я не вижу.
      Рэдрик качает головой и смотрит на нее так, что Сэйа сразу вспоминает, как прошлым вечером он хотел надрать ей уши.
      — Таз возле кровати, воду я сейчас принесу, — объясняет он и кивком указывает в нужную сторону, прежде чем выйти из шатра.
      Сэйа кивает, запоминая, и медлит, прежде чем надеть выуженные из стопки штаны — достаточно и одного взгляда, чтобы понять, что одежда будет ей велика. Будь она сейчас дома, могла бы обойтись и одной рубахой, которая прикрывает ноги настолько, чтобы не были видны синяки, оставшиеся от людей с того берега. Она раздраженно дергает головой, напоминая себе, что дома больше нет, а ходить полуголой в полном солдат лагере ли стоит, быстро натягивает штаны и сразу же затягивает шнуровку так туго, как только может. Но стоит убрать руки, как плотная ткань соскальзывает с худого тела и падает на землю.
      Сэйа хмурится, до боли закусывает губу, мнет в пальцах подол старой рубахи, обдумывая, как лучше порвать его на полосы, чтобы подвязаться, и — улыбается. Сейчас, когда Рэдрик откинул полог палатки, можно разглядеть то, что лежало на самом верху стопки, и что она сначала приняла за тряпичную игрушку-гусеницу — сплетенный из ткани пояс.
      Рядом с палаткой слышится плеск воды и шаги, и Сэйа быстро повязывает поверх спадающих штанов пояс, а затем подхватывает оставшуюся стопку одежды — для нее этого слишком много. И ладно бы просто много — половину она и назвать-то не может, а половину надевала всего один или два раза в жизни.
      Рэдрик возвращается с большим ковшом, кивком указывает на стоящий у кровати таз.
      — Заберешь это? Я взяла то, что мне нужно, — просит Сэйа, протягивая ему оставшуюся одежду. — Или скажи, куда мне ее отнести, я схожу.
      — А ты не замерзнешь, в одной рубахе-то? — С сомнением в голосе спрашивает Рэдрик, окидывая ее оценивающим взглядом с ног до головы. — Там должна быть куртка или плащ.
      — Я привыкла так ходить, — Сэйа неуверенно пожимает плечами. — А если станет холодно, то можно просто пойти быстрее, чтобы согреться, или попрыгать на месте.
      — Тебе себя беречь нужно, а не прыгать, чтобы согреться, — хмыкает Рэдрик. — Положи ненужное на место, его потом заберут, и иди умываться.
      Сэйа кивает, возвращает стопку одежду на перевернутое ведро и подходит к кровати.
      Теплая вода тонкой струей льется в сложенные лодочкой ладони, и Сэйа торопливо умывается, стараясь не задевать зашитый вечером порез на щеке, смывает с кожи грязь и страх. Она хотела бы сделать так еще и с памятью о прикосновениях, от которых хочется передергивать плечами и до боли сводить вместе лопатки, но для этого одного ковша воды будет явно мало.
      — А мы сходим сегодня ко мне? — тихо спрашивает Сэйа, вытирая лицо рукавом рубахи. — Или, если ты будешь занят, скажи мне, где мы сейчас, я сама найду дорогу, а потом вернусь.
      — Сходим, мое участие сейчас не нужно: собрать лагерь солдаты могут и сами, — отвечает Рэдрик, чуть качая головой. — Но сначала ты поешь.
      — Я пока не хочу, — Сэйа бросает быстрый взгляд на разложенную на чистом лоскуте еду и качает головой. — Я привыкла есть днем, а не утром.
      — Хотя бы немного, но нужно, — произносит Рэдрик, закрепляет ковш с водой на тазу и продолжает с усмешкой. — Или сегодня твоей гордости все равно, что ты можешь свалиться без сил?
      — Утром есть нельзя, — отвечает Сэйа, стискивая зубы и отворачиваясь. — Потому что тогда ты снова захочешь через триаду или две, а может ничего не быть. И вечером тоже, и придется терпеть до нового дня. 
      — Вечером еда точно будет, — произносит Рэдрик, подталкивая ее в сторону перевернутого стола. — На ночной стоянке приготовят или кашу, или суп.
      Сэйа шагает вперед и снова останавливается.
      Есть хочется, хочется настолько, что достаточно просто посмотреть на мясо и сыр, чтобы представить, какими они могут быть на вкус, как можно медленно рассасывать их, как можно растягивать еду, не зная наверняка, когда будет новая. Конечно, Рэдрик сказал, что вечером, и ему, кажется, можно верить, — в конце концов, зачем ему врать? — вот только странно, что…
      — Сам сказал, твои солдаты едят сердца или мозги, а ты — уголь, — тихо, но упрямо произносит она, прикусывая губу изнутри. — Откуда взяться супу или каше? Можно я возьму это с собой съем уже вечером?
      — Мои солдаты еще помнят, как готовить, — раздраженно отвечает Рэдрик. — А то, что тебе принесли, нужно или съесть сейчас, или выкинуть.
      Сэйа вздрагивает, оборачивается к нему, смотрит недоверчиво.
      — Или отдать свинье или собаке, раз уж выкидывать не хочешь, — хмыкает он, встречаясь с ней взглядом. 
      — А людям ее отдать можно? — зло переспрашивает она, продолжая смотреть на него в упор.
      — Сама решай, что делать с этой едой, но в дороге будет другая, — резко отвечает он, давая понять, что обсуждать эту тему дальше не будет. — И до первой остановки в пути, не раньше часов козы, ты ничего не получишь.
      — А сейчас? — Сэйа оборачивается к пологу, всматривается в светлеющее небо, пытаясь понять, сколько времени может быть сейчас.
      — Начало часов Петуха. Мы уйдем из Бриля не позднее чем через триаду. 
      Сэйа кивает, несколько мгновений молча смотрит на горящий неподалеку костер, вокруг которого расположилось несколько человек: кто лежит, кто следит за огнем, кто занимается, кажется, оружием, или строгает что-то по дереву.
      Новая еда будет не раньше чем через несколько триад. Нет, она могла бы потерпеть это время, поберечь силы и потерпеть, уж что-что, а это она умеет. Вот только идти столько времени с совсем пустым животом — не получится.
      Сэйа тихо вздыхает и подходит к разложенной еде, отламывает небольшой кусочек сыра. Чуть соленый, он тает во рту так быстро, словно его и не было вовсе, оставляя после себя только привкус молока. Живот довольно урчит, напоминая, что в нем целый день не было ничего съестного.
      Сэйа снова вздыхает, отламывает от сыра еще кусочек, затем лепешку, медленно пережевывает их, а после неуверенно тянется к нарезанному тонкими ломтиками мясу.       Взять один из них, положить край на язык, словно позволяя себе поверить, что это не сон, и только после этого осторожно откусить.
      Живот снова урчит, не то довольно, не то удивленно, что его не просто набивают чем-то, чтобы не упасть от голода, а наполняют вкусной и дорогой едой.
      Медленно дожевать ломтик мяса, перекатывая волокнистую кашицу на языке, прежде чем проглотить, запоминая, какая она на вкус. Также медленно прожевать еще один кусочек лепешки, и только тогда почувствовать, как потянет самый низ живота — не больно, но так странно, словно кто-то тащит из нее одну из кишок, чтобы смотать ее в клубок, как нитку. Вчера такого не было — это она помнит хорошо, вчера было совсем иначе и приходилось стискивать зубы и давить на живот кулаком, чтобы становилось хоть немного легче. Вчера она даже стояла с трудом, а сегодня — уже ходит и еще будет ходить, потому что Рэдрик сказал…
      — Куда ты меня заберешь? — тихо спрашивает Сэйа, не оборачиваясь, замирая пальцами на лепешке. — В свой замок? Ну, или где там живут герцоги.
      — Можно и так сказать. — усмехаются у нее за спиной. — Про Родарин-то ты хоть слышала, или это слово для тебя как Ольтаресс — ничего не значит?
      — Родители говорили, что это большой город, и что он красивый, но я не знаю, были они там или нет, — Сэйа пожимает плечами.
      — Большой и красивый, — соглашается Рэдрик. — Это столица Альнейда.
      — Будешь показывать мне свой город? — она слабо усмехается, пряча за привычной кривой улыбкой мелькнувший в груди страх.
      — Его ты сама посмотришь, если захочешь, — хмыкает Рэдрик. — Родарином называют еще и крепость, замок, если тебе так привычнее. Мы едем туда.
      Сэйа кивает, отщипывает кусочек лепешки, чуть сминает его в пальцах, прежде чем положить в рот.
      — Это я заберу с собой, когда мы пойдем ко мне, — произносит она, дожевав, и быстро стягивает узлом концы лоскута, на котором лежит еда, а затем оборачивается к Рэдрику. — Сам сказал, что я могу делать с едой, что угодно.
      — Сказал, — он кивает, не переставая довольно усмехаться. — Если ты готова, то веди. Мы сейчас на восточной окраине, за мельницей.
      Сэйа кивает, чуть закусывает губу, обдумывая, как быстрее будет добраться до ее лачуги, а затем прижимает к груди узелок с едой.
      — Можно пойти вдоль реки, а потом через лес, мы жили рядом с ним, — она задумчиво пожимает плечами и не сразу замечает, как Рэдрик оказывается рядом, вытаскивает из стопки одежды плащ и молча накидывает его ей на плечи, сразу же защелкивая застежку.
      — Веди, — повторяет он, и Сэйа тут же выскальзывает за полог.
      Она замирает у палатки на несколько мгновений, задерживается взглядом на горящем костре, чем-то похожем на тот, что ей снился, и на сидящих вокруг него людей с такой бледной кожей, какая, наверное, бывает только у мертвецов. Почти все они отдыхают, вытянувшись на плащах, замерев в одной позе так, что кажутся будто замерзшими или…
      Сэйа вздрагивает, передергивает плечами, пытаясь прогнать скользнувшую по спине холодную ладонь, когда один из них, сидящий за костром светловолосый мужчина, вскидывает голову, встречается с ней взглядом — белесые, будто выцветшие глаза впиваются в нее, заставляя видеть только их, и даже не огонь, пылающий перед незнакомцем.
      Несколько ударов сердца на то, чтобы мотнуть головой, отвести глаза в сторону, заметить, что все это время светловолосый человек так и продолжал скользить камнем по лезвию оружия, затачивая его и, кажется, совершенно не боясь, что рука может дрогнуть и тогда не миновать глубокого пореза.
      Незнакомец опускает взгляд на оружие, поворачивает его, позволяя пламени играть бликами на светлом металле, и Сэйа крепче прижимает сверток с едой к груди, срывается с места, почти бегом торопится на ведущую к реке тропинку — пока он снова не посмотрел на нее, пока он не поймал ее этими бесцветными глазами, не пригвоздил к месту не страхом, но чем-то совсем другим, хотя и не менее сильным.
      Она останавливается, услышав за спиной голос Рэдрика, едва пройдя несколько шагов по протоптанной тропе, и терпеливо ждет, не вслушиваясь в его слова. Лишь оглядывается на лагерь, наблюдает, как к Герцогу подходит и тот светловолосый незнакомец, и другой мужчина, которого она не видела раньше — высокий, широкоплечий, похожий на лесоруба или кузнеца, и худощавый старик с клюкой.
      Раздает приказы, догадывается она, замечая, как все трое кивают в ответ на слова Рэдрика, что-то переспрашивают, снова кивают и расходятся.
      — Ты же умеешь прыгать по камням? — уточняет она, когда Рэдрик подходит ближе, и тут же объясняет свой вопрос. — До переправы идти долго, но есть порожек, по которому можно перебраться на тот берег, а там уже идти через лес.
      — Я-то умею, — хмыкает он в ответ и качает головой. — А вот тебе сегодня только по камням и скакать. Поберегла бы себя, балбеска.
      В его ругательстве нет ни капли злости, это Сэйа понимает сразу же, узнает по интонации — Маттиас именно таким тоном называл ее глупой, а потом ерошил волосы, обнимая.
      — Ты уж определись, герцог, как меня называешь, а? — раздраженно бросает она, отворачиваясь, шагая по тропинке в сторону реки. — Вчера я была отребьем, сегодня стала балбеской. Если я каждый день буду кем-то новым, но как же мне представляться другим людям, если меня спросят, кто я такая?
      Рэдрик догоняет ее в несколько шагов, разворачивает к себе рывком за плечо, сжимает пальцами подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.
      — Как представляться другим, деточка, выбрать должна ты, а не я за тебя, — произносит он медленно и почти спокойно. — Для начала реши, кем ты сама себя считаешь, и никому не позволяй менять это мнение. Это понятно?
      — Я не деточка, — обиженно огрызается Сэйа, дергает головой, освобождая подбородок из хватки горячих пальцев, и тут же разворачивается, снова шагает по тропе.
За спиной слышится тихий смешок, но Рэдрик молчит, видимо, предпочтя оставить ее замечание без ответа.
      — А если я не знаю, кем мне представляться? — она пожимает плечами и начинает говорить, даже не думая о том, услышит он ее или нет. — Меня зовут Сэйа, но это имя никому не скажет, кто я такая. Мой отец был охотником, но его больше нет, а сама я могу только ставить капканы и разделывать туши. Ты сказал, что я маг пламени, но о таком нельзя говорить, потому что иначе могут прийти люди с того берега и еще что-нибудь на мне напишут. Да и я же еще ничего не умею. Видишь, мне пока никак и не представиться.
      — Так-то рассуждать, мне тоже нечего сказать о себе, — смеется Рэдрик. — Моя фамилия — название тракта, мой титул — наследство учителя, которого я ненавидел, а имя — не более чем память о мальчишке, который когда-то жил в двух днях пути от гор Огороди.
      Он равняется с ней и, продолжает.
      — В землях севернее отсюда никто не посмеет тронуть мага за то, что он умеет, наоборот, ему окажут почет и уважение. И уж тем более никто не станет ничего писать у него на спине.
      — Это там, где этот твой Родарин? — переспрашивает Сэйа, чуть повернув к нему голову.
      — Да, — отвечает Рэдрик, улыбаясь. — Или хотя бы там, где мы будем завтра к вечеру.
      Сэйа молча кивает, чуть ускоряет шаг, заметив блеснувшую впереди полосу реки. 
Пологий, поросший мягкой травой берег, на несколько локтей от кромки покрытый гладкими, обкатанными водой камнями.
      — Видишь, воды сейчас мало, — Сэйа закусывает губу. — Дождей давно не было и лето жаркое, вот она и высыхает. 
      Она одной рукой прижимает к груди сверток с едой, а другой указывает на пунктирную линию крупных камней, пересекающую реку примерно в двадцати шагах от них. 
      — Там не очень глубоко, но течение сильное, — продолжает она, двигаясь в сторону порога. — Купаться нельзя, зато стирать удобно. 
      Сэйа останавливается у странного подобия моста — неровного по высоте, с плитами разного размера, с широкими или, наоборот, очень узкими трещинами между ними, — ловко забирается на первый камень, на удар сердца замирает на нем, оглядывается на Рэдрика и прыгает вперед.
      Тело помнит — вот здесь нужно шагнуть шире, а вот здесь чуть разбежаться, а вот на том камне нельзя останавливаться, нужно сразу же прыгать на следующий, там если остановишься, то сорвешься в воду. 
      Тело двигается по камням, перескакивает с одного на другой, балансируя на узких, находя опору на крупных, но скользких от брызг. 
      Тело двигается легко и беззаботно, и только плотно сжатые губы выдают сосредоточенность и напряжение.
      Сэйа спрыгивает с последнего камня и замирает — зажмуривается, с силой вдавливает в живот узелок с едой, пытаясь унять боль, горячим жиром растекающуюся по телу. Согнуться бы сейчас, обхватить себя руками за колени, посидеть чуть-чуть вот так — слабым, забившимся в угол волчонком…
      — Ты идешь? Или герцоги не привыкли переходить реку по камням и им нужен мост с перилами? — смеется Сэйа, обернувшись и подперев бока кулаками. 
      На мгновение ей кажется, что в кончики пальцев впиваются тонкие иголки — как если гладить свернувшегося клубком ежа, и она удивленно смотрит на раскрытую ладонь. Но нет, все в порядке — ни порезов, ни царапин, ни содранной кожи.
      Когда она переводит растерянный взгляд на реку, Рэдрику остается пройти всего несколько камней. Раскинув руки в стороны, на полусогнутых ногах он похож на кота, идущего через ручей по тонкой жердочке и разве что не шипящего на текущую рядом воду. 
      Сэйа тихо смеется, глядя на него, прикрывает рот кулачком и почти сразу же закусывает губу, встретившись с ним взглядом, спотыкается о чужое раздражение, как о торчащий из земли толстый корень.
      — Ты просто был похож на кота, а если бы не прятал хвост, тебе было бы легче, — тихо бормочет она, когда Рэдрик оказывается на берегу, и тут же отворачивается, шагает дальше. 
      Эта сторона реки поросла травой — у самой кромки она высотой меньше пальца и мягкая, как заячья шерсть, но стоит отойти от воды на несколько ладоней, как она доходит уже до колен, щекочет кожу жесткими стеблями. Десятка два шагов и ей на смену приходят кусты, между которыми видна тонкая тропа, уводящая от реки к дальнему краю Бриля, где живут бедняки и пришлые.
      — Сильно там погорело? — тихо спрашивает Сэйа, когда кусты по обе стороны тропы уступают место деревьям, замедляя шаг, чтобы поравняться с Рэдриком. И тут же уточняет:       — Ну, у меня. Ты ведь, наверное, видел, что я натворила?
      — Не слишком, — он качает головой. — И не только от тебя.
      — Я не помню, как это получилось. Странно, да? — она пожимает плечами и кутается в плащ, не то прячась от налетевшего порыва ветра, не то от собственных слов. — Помню, как поняла, что они собрались снова со мной делать. Один уже сверху был, а остальные еще не держали за руки. Вот я и ударила, не кулаком, а как получилось. 

      Больно. И будет еще больнее — она понимает это и по взглядам, и по тому, как ее грубо переворачивают на спину, как раздвигают ноги.
      Больно и страшно. 
      Она хотела бы закричать — снова, громко, наивно надеясь, что кто-то из соседей все же решится вмешаться, и прекрасно понимая, что никто из них этого не сделает. Потому что им тоже страшно, пусть и не больно.
      Губы двигаются, пытаются вытолкнуть из себя хоть какой-то звук, но получается только судорожно всхлипывать, и смотреть на врагов со страхом и болью.
      — Не надо, пожалуйста, — губы двигаются беззвучно, словно еще надеясь на то, что ее пожалеют и просто бросят. Или хотя бы убьют и не будут делать больно.
      Где-то в памяти, словно не в ее, словно в подсмотренном сне, вспыхивает другая боль — уже без страха. Вспыхивает и тут же растворяется в огне, в высоком и жарком пламени.
      — Не… — еще одно беззвучное движение губ, когда один из мужчин стягивает штаны и тянется к ней, намереваясь подхватить рукой под поясницу и подтянуть к себе одним рывком. 
      Боль и страх вспыхивают пламенем, в одно мгновение растекаются от заходящегося в груди сердца по всему телу, закипают в ладони таким жаром, словно она окунула руку в горшок с пузырящимся от жара маслом. 
      Вспыхнувший на пальцах огонь кажется нереальным и таким похожим на вторую кожу.
      — Не тронь, — получается хрипло и рвано, получается на выдохе, и слова тонут в судорожном всхлипе.
      И в треске пламени.


      Сэйа дергает головой, отгоняя неуместное воспоминание, и только сейчас понимает, что прижимает стиснутые кулаки к шее, — словно она пыталась обнять себя за плечи, но узелок с едой мешал, и получилось только вот так.
      — Я не помню, как оно горело, — отстраненно произносит она, пытаясь хоть немного расслабить пальцы. — Помню, как испугалась и ударила, и все. Потом очнулась уже утром на берегу, а оттуда ушла к дереву, где ты меня нашел.
      Сэйа неловко пожимает плечами, не находя в себе сил опустить руки или хотя бы перестать прижимать подбородок к груди, словно ее сейчас снова будут бить, но на этот раз палкой и по спине. И радуется тому, что идущий рядом Рэдрик молчит. Да и что ему сказать? Что ему жаль? Так он ведь не знал ее семью, с чего ему их жалеть? Что она молодец, раз смогла постоять за себя и выжить? Но она ведь так не чувствует. Что бояться не так уж и плохо, раз от страха можно вспыхнуть и убежать от тех, кто хочет тебя убить? Так лучше бы она испугалась раньше, когда мама еще была жива, а не когда…
      — Я его убила, да? — тихо спрашивает она, не уверенная, что ее услышат. Потому и не договаривает, кого она имеет в виду.
      — Я не знаю, — голос Рэдрика ровный и спокойный, словно подобные вопросы ему задают чуть ли не каждый день. Хотя, кто знает, какие вообще вопросы задают герцогам.
      — Я… — она делает глубокий вдох и закусывает губу. 

      Пламя бьет вперед, следует за ее раскрытой ладонью, волчьей когтистой лапой вгрызается в чужое ухмыляющееся лицо.
      Глубокие полосы наливаются кровью, которая тут же засыхает, схватывается темной коркой ожога, чернеет… 
      Прячется под чужими ладонями.
      Визгливый крик тонет в треске пламени.


      — Я помню это так, словно это была не я. Так ведь не должно быть? — Сэйа осторожно пожимает плечами, сама не понимая, спрашивает она сейчас или утверждает. 
      — В первый раз магия появляется у всех по своим причинам, — отвечает Рэдрик. — От страха, от боли, от радости, от тоски. 
      Ей хочется спросить, как это случилось с ним — когда он смог в первый раз что-то поджечь или осветить? Может, когда люди с того берега пришли к ним в дом? Или когда-то потом, когда не надо было прятаться в сене и бояться?
      Она не успевает — тропинка становится узкой, тонкой ниткой петляет между высокими, разросшимися кустами, вынуждает откинуть плащ на спину, чтобы не бояться изорвать его о ветки. 
      Почти две сотни шагов в молчании и попытках защитить лицо от колкой листвы и тонких иголок, и тропинка обрывается, — выводит их на самый край леса, с которого видна окраина городка.
      И обгоревший остов того, что еще недавно было ее домом.



Val Matzkevich

Отредактировано: 10.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться