Дочь генерала

Font size: - +

Глава 2

Дом, милый дом.. За те без малого 16 лет, что мы живем в этой "квартире улучшенной планировки" не было, пожалуй, и дня, чтобы я не вспомнила нашу старую коммуналку на Моховой. И не застучали в висках самойловские строчки: "Помню, папа еще молодой/ помню выезд, какие-то сборы".

Что удивительно, я все очень хорошо помню. Его улыбку, мамин смех, шумных гостей, вечно травивших за столом какие-то медицинские, тогда мне абсолютно непонятные, анекдоты..
Запах его одеколона и большой черный кожаный портфель. Отец, известный хирург, часто возращался из клиники ночью, и спать меня укладывала мама. А утром, когда я, дрожа от холода, бежала по коммунальному коридору в туалет, в прихожей уже висела его шинель.

В мою детскую память врезался один эпизод, это было в конце семидесятых, и мне было лет 6. В тот вечер отец вернулся неожиданно рано, и не один, а с двумя офицерами. Одного из них, Сергея, я хорошо знала. Он часто бывал у нас и дома, и на даче. Прошлым летом они с отцом даже учили меня кататься на велосипеде. Сергей, помню, так развеселился, когда я сама смогла проехать метров десять на двух колесах, что подхватил меня на руки и стал подбрасывать вверх. В точности, как это делал папа..
Второго, майора, я видела впервые, но судя по тому, как уважительно обращались к нему и отец, и Сергей, гость был важный. Почему-то я тогда подумала, что он, в отличие от Сергея и папы, не был военврачом. Интересно, почему?

Меня быстренько отправили в спальню родителей. Отец достал из буфета бутылку коньяку и три стопки, и мужчины сели за стол в гостиной. Мама побежала на кухню. Собрав на стол нехитрые закуски, она пришла ко мне в спальню и стала читать мне вслух, иногда прислушиваясь к разговору мужчин за стенкой. Разок она выбежала в гостиную, чтобы убрать посуду и подать чай, а когда вернулась, не смогла дальше читать. Мне показалось, что она плачет, но, не успев ее пожалеть, я уснула. Почему я так запомнила этот вечер? Сергей бывал у нас дома и после, они дружили с отцом, пока Сергея не перевели в Свердловск, начальником госпиталя, да и потом переписывались, до самой папиной смерти. Майора же я больше никогда не видела, но что-то в его лице навсегда врезалось в мою память. И манера говорить - тихо, но твердо, будто выдавливая из себя слова и припечатывая их к стенке. 

Когда я заканчивала школу, началась перестройка, и о многом стало можно говорить открыто. Помню, как я прибежала домой после урока истории и взахлеб рассказывала маме о перегибах сталинской эпохи, репрессиях и ГУЛАГе. Мама внимательно меня выслушала, подала чай, потом села напротив и тихим-тихим голосом поведала, о чем говорил отец с двумя офицерами у нас на Моховой много лет назад.

Оказалось, что тот самый майор, которого отец и Сергей за несколько дней до этого оперировали у себя в больнице, под большим секретом сообщил им тогда, что недавно были частично рассекречены документы по делу моего деда, папиного отца. В 1938 году деда, командарма 1 ранга, обвинили в попытке создания в армии контрреволюционной ячейки и заговоре против товарища Сталина. Папа был тогда совсем маленьким. Когда деда арестовали, бабушка отправила маленького папу к родственникам в Сестрорецк. Бежать из Ленинграда она не пыталась, участь свою понимала. Деда вскоре расстреляли(вот только мы узнали об этом через 40 с лишним лет), а бабушку сослали в северный Казахстан, и через 2 года она умерла в лагере.  

В начале войны дом, в котором жили мамины родственники и маленький папа, разбомбили. Ревущего благим матом четырехлетнего пацана подобрали на улице незнакомые люди, и он оказался в детдоме, который в числе последних успели эвакуировать из Ленинграда в Алма-Ату.

Закончив в Алма-Ате десятилетку, отец вернулся в Ленинград и поступил в мединститут, чтобы стать первоклассным военно-полевым хирургом. Работать он хотел только в армии. Я так привыкла к тому, что папа не просто врач, а военный врач, офицер, что никогда не задумывалась о причинах такого выбора. Под белым халатом должна быть военная форма. Как же иначе? 

Когда на нас хлынул поток информации о репрессиях, громких делах 30-х годов и невинно замученных в ГУЛАГе, отец вдруг встрепенулся и решил вернуть честное имя деда. Больше полутора лет он обивал пороги архивов и секретных учреждений. Задействовал все связи. Против своих правил, звонил бывшим пациентам из числа высших военных чинов и просил о помощи. Итогом стала сухая справка о реабилитации "за отсутствием состава преступления" и новое свидетельство о смерти деда, в котором вместо липового "брюшного тифа" в качестве причины была указана настоящая причина - "расстрел".

Сейчас я понимаю, что эти хлопоты о реабилитации отвлекали отца от дурных мыслей.

В девяностых мы жили очень тяжело. На фоне катастрофического дефицита и жуткой инфляции профессорской зарплаты отца со всеми генеральскими (а он был уже генералом от медицины!) надбавками не хватало. Да и зарплата существовала только на бумаге, а на деле ее не выплачивали по несколько месяцев.  

Клиника разваливалась на глазах, толковые врачи пачками уезжали за границу, а кто побойчей уходили в лихой перестроечный бизнес. Финансирование практически прекратилось, в госпитале не было элементарных лекарств и перевязочных материалов. "Хуже, чем на войне" - повторял отец. Хирургу, три года возглавлявшему полевой госпиталь под Кандагаром, было с чем сравнивать. 

В госпитале не было лекарств, а дома - элементарных продуктов. Денег не хватало даже на самое необходимое. Я взрослела, одежда становилась мала, да и о выпускном платье стоило позаботиться. Отец стал думать о том, чтобы бросить клинику и уйти в коммерцию, "алкашам кровь по утрам промывать", как он презрительно говорил еще полгода назад. Мама, профессорско-генеральская жена, жизнь которой за последние 3 года круто изменилась к худшему, в отличие от многих жен, не поддерживала эту идею. Она отлично понимала, что папа жив, пока он оперирует и руководит отделением. 



Глеб Егоров

Edited: 26.05.2017

Add to Library


Complain