Дочери моря

11

Стоило Лахлану закрыть двери, как снаружи уже через пару мгновений послышалось знакомое шарканье, а следом и легонький стук. И как только старая Мури так резво добиралась до их порога - между домами ведь было с четыре дюжины шагов, Лахлан знал точно, потому как с самого детства бегал туда-сюда по нескольку раз на день. Бросив платья на стол и смерив троих селки строгим взглядом, Лахлан развернулся и вышел обратно за порог.

- Madainn mhath. muime, - сказал он, загородив собою дверь. Сухо, беспристрастно, словно не желал ее видеть, и тем не менее не преминул назвать тем самым ласковым словом, которое привязалось к старушке еще с тех пор, как он был ребенком.

- И тебе утра доброго. Неужто не угостишь меня своей рыбьей похлебкой сегодня, Лахлан? - шутливо усмехнулась старая Мури, и по ее и без того сморщенному лицу побежали знакомые морщинки. Словно рябь по воде. Сколько Лахлан себя помнил, в деревне не было никого древнее Муриелл Оир, и все же ни одна девушка не могла похвастать волосами мягче и длинней. Утратив былой блеск, они тем не менее не потеряли своей красоты, и тонкими белыми паутинками трепетали на ветру, выглядывая из-под шерстяной шали.

- Небось большой улов поймал - возился ведь вчера весь вечер на берегу, вместо того, чтобы с девками плясать. Мне ли не знать.

Не успел Лахлан и слова сказать, как Муриелл вдруг насупила густые брови и прошептала:

- Постой, постой-ка...

Тонкие пальцы, все еще не забывшие как прясть, резво схватили Лахлана за подбородок. Муриелл впилась в его глаза пронзительным острым взглядом, словно вдруг стала видеть так же хорошо, как раньше.

- Я знаю, знаю этот взгляд... – пробормотала она. - Что ты скрываешь от старухи, Лахлан?

Лахлан глухо вздохнул. Не было смысла упираться. В отличие от Глена, который в этом деле был мастер, он никогда не умел врать. И, тем не менее, Лахлан никак не стал объясняться и лишь сделал шаг вперед, по-прежнему загораживая двери.

- Сегодня похлебки не будет.

Его ответ был твердым, непреклонным.

Мутные глаза старушки резко прояснились. Растерянным движением она убрала разметавшиеся волосы с лица.

- Вчерашняя ночь... Ночь гуляний, колдовская... – хрипло прошептала она. - И ты, ты ушел в море... – резко, судорожно старая Мури вдохнула, так, словно из груди пропал весь воздух. - А ну-ка, пусти меня внутрь! - вдруг вскрикнула она и уперлась руками ему в грудь.

На миг Лахлан даже растерялся, не ожидая от muime такой прыти.

- Куда...

Но вдруг необъяснимо помолодевшая старушка, извернулась, как девчонка, и проскользнула мимо, ворвавшись в дом, прежде чем Лахлан успел ее остановить.

Селки, сидящие на земляном полу вокруг костра, подняли на нее удивленные глаза. Старая Мури замерла на пороге, и плечи ее вмиг поникли, да и вся она обмякла, как парус, провисший в безветренную погоду.

- Что же ты наделал, мой мальчик... Что же ты наделал, - не веря, шептала она.

Старушка сделала шаг к селки, настороженно замершим вокруг тлеющего костра, но Лахлан вновь преградил ей путь.

- Не вмешивайся, muime.

Старая Мури тихо выдохнула, будто не слышала его:

- Троих... сразу троих селки поймал...

Не сводя глаз с растерянных морских дев, старуха прикрыла рот ладонью, и все ее лицо исказилось от боли, обратилось чужим и совершенно незнакомым.

Но взгляд Лахлана только стал еще суровей, он весь побагровел, словно бы под натиском зимнего шквала.

- Послушай-ка, muime, - выдохнул он. - Если ты собираешься причитать, то оставь мой дом. Я не буду ничего слушать.

Старая Мури горестно покачала головой.

- Ты стал совсем как отец... - вырвалось у нее.

- Я стал главой семьи, - тут же грозно оправил ее Лахлан, повысив голос. - И в этом доме теперь я решаю, как мне быть. Если ты намерена указывать, что и как мне делать, уходи. Если сможешь смолчать, то оставайся. Но не сегодня.

Лахлан указал пальцем на двери. Его голос все еще отскакивал гулким эхом от низенького косяка.

Спеша к дому, спотыкаясь о выскакивающую из рук сеть и едва не падая каждую пару шагов - думая лишь о том, что в родном taigh-dubh его ждет его милая, нежная селки - так Килан услышал эти жестокие слова. И так он и замер на гребне холма, удивленно уставившись на старшего брата и muime - старую добрую няню, во всем самоотверженно заменившую им мать. Не веря своим глазам, он застыл как càrn, сооруженный из маленьких камней у края дороги в память о мертвых. Во всей деревне не было никого, кто любил бы их больше - даже родной отец, из которого и доброго слова было не вытянуть, - и вот Лахлан выговаривал старой Мури и указывал на дверь. Опомнившись, Килан бросил сеть и помчался к дому.

- Лахлан, - выдохнул он.

Но тут же замолчал, словно язык проглотил, стоило ему встретиться с суровым взглядом напротив.

Лахлан кивнул старушке. Его глаза говорили о том, что ей пора уходить, но прежде чем она развернулась, поджав губы с толикой оставшейся гордости, Лахлан сухо добавил:

- И никому не слова, muime.

Она покачала головой.

- А что ты думаешь... От меня – ни слова, но люди все равно узнают. Вот увидишь.

Уходя, она повернулась к Килану и шепнула:

- Если захочешь поговорить, а я уж на это надеюсь, приходи ко мне. Ты знаешь, где меня найти, Килан.

Старая Мури задержалась, будто хотела добавить что-то еще, но под тяжелым взглядом Лахлана так и не смогла и, завернувшись плотнее в шаль, зашаркала обратно к дому. Маленькая сгорбленная фигурка, которая когда-то для каждого из них несла тепло и свет, и радость... Она пела колыбельные на ночь, прятала за юбкой, когда отец потрясал кулаком, подкармливала ячменными лепешками.

Килану больно было видеть ее такой – в одночасье ставшей одинокой, пускай, он от нее и не отказывался... Тихо, одними губами он шепнул вслед: