Дочери моря

12

Когда Лахлан наконец вернулся домой, время шло к обеду. Глен показывал селки как готовить селедку в овсянке – одно из самых простых блюд, которым мог порадовать себя холостой рыбак, и те удивленно за ним наблюдали. Быстрые и проворные руки Глена теряли всю свою ловкость, когда дело доходило до готовки, и потому от целой селедки, как правило, к концу оставались лишь крохотные кусочки, тонущие в море сырых овсяных хлопьев. Брови селки поднимались все выше от удивления и даже отвращения, и Килан не мог не сдержать тихих смешков.

Они никак не могли осознать, почему рыбу обязательно жарить и нельзя есть сырой и целиком, и потом долго принюхивались к блюду, которое им выдали на тарелках. Первой еду решилась попробовать Авин - Глен назвал ее так за то, что по нраву, она больше походила не на море, а на бурную горную речушку, журчащую даже под снегом, когда, казалось, засыпала вся природа. Аbhainn. Да, это имя ей несказанно подходило.

Не замечая ни вилки, ни ложки, Авин аккуратно подобрала кусочек сельди пальцами и положила на язык, и тут же ее лицо сморщилось. Она долго и смачно жевала, широко разевая рот, словно никак не могла свыкнуться с тем, что овсянка прилипает к зубам, прежде чем наконец с трудом смогла проглотить непривычную пищу.

- Уверен, все не так плохо, - фыркнул Глен, но на его губах играла скрытная улыбка, когда он продолжил:

- От моей стряпни еще никто не помирал.

Килан поспешно кивнул, мягко улыбаясь. Он хотел заверить их, что скоро они привыкнут, но в этот миг отворились двери, и Лахлан зашел в дом. Окинул каждого мрачным взглядом, в первую очередь взглянув на жену. Килан все никак не мог понять, почему он по-прежнему не был счастлив. Селки, о какой каждый из них втайне мечтал, наконец принадлежала ему, была прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. И тем не менее, его взгляд оставался таким же суровым, как раньше, а на губах не было ни тени улыбки. Неужто было так сложно быть самим собой, а не вторить грозному молчаливому отцу-истукану? Неужели никак нельзя было отказаться от тяжелого наследства, которое отец передал Лахлану через кровь? А что если это страшное проклятие распространялось отнюдь не на одного сына, а на всех троих? Киллан нервно сглотнул. Что если когда-то он тоже станет таким?..

Первым молчание нарушил Глен, которому всегда было плевать, в каком расположении духа находится Лахлан - ему не приходилось каждый раз подгадывать лучший момент и загодя подбирать слова. А все потому что Глен не боялся Лахлана, а Лахлан никогда не отчитывал Глена. Порой они были между собой равны, и Килан, как самый младший, часто завидовал той легкой свободе, с которой старшие братья перебрасывались друг с другом дружескими фразами.

- Присоединяйся. Только тебя и ждем.

Лахлан молча кивнул и сел подле жены. Та держалась строго и холодно, ее взгляд прояснился, стоило ему только показаться, и вместо того, чтобы стать мягче, наоборот, стал острее.

Лахлан взял свою долю, и какое-то время они ели молча. Но вскоре старшая из сестер храбро нарушила тишину, тихо, но, тем не менее, твердо спросив:

- Кто была эта женщина?

Лахлан молчал. Было непривычно слушать что-то подобное от селки, ведь большей частью они молчали и не задавали вопросов.

- Мать?

Лахлан напрягся, его рука замерла на полпути к тарелке.

Он всегда очень трепетно относился ко всему, что касалось матери. Потому Килан и застыл так же напряженно. И только Глен все шушукался со своей Авин, без умолку.

- Нет, - наконец резко бросил Лахлан, покачав головой. Он продолжил есть, словно ничего не произошло, но селки все не унималась, и Килан невольно подивился ее смелости.

- Ты говорил с ней, как с матерью. Может быть, мать матери? Как вы это называете?

Ее голос звучал странно. Килан впервые слышал, чтобы с Лахланом разговаривали так - снисходительно. Что бы ни говорили у него за спиной, каким бы дьяволом ни нарекали, каждый в деревне его уважал и порой даже не осмеливался смотреть в глаза при разговоре. И вот селки, хрупкая и беззащитная, бесстрашно расспрашивала его, требуя ответа.

Килан уже чувствовал приближение бури...

- Нет.

Голос Лахлана так и говорил «Не вмешивайся», но селки не понимала или просто не хотела понимать. Она уж было открыла рот, чтобы сказать что-то еще, и в тот же миг на ее губах проскользнуло что-то наподобие ухмылки, потому Килан без зазрения совести поспешно прервал ее.

- Те свертки, что ты принес, - я положил их в сундук, - Килан похлопал по тяжелой крышке, каким-то образом зная, что это привлечет внимание Лахлана.

Резко, глаза старшей сестры вспыхнули, она вдруг вся задрожала и перевела на сундук взгляд, полный одержимого отчаяния. Остальные селки взволнованно взглянули друг на друга, и на их лицах промелькнуло что-то непостижимое, что-то слишком сложное, чтобы разобрать.

Килан не сразу понял, что произошло. Но голос Лахлана разбил надежду в мгновение ока, так же безжалостно, как волны разбивают о скалы корабль.

- Платья, - твердо сказал он и полез в сундук.

Быть может, он нарочно произнес это слово, неожиданно столь жестокое, прежде чем вытащить свертки ткани - чтобы не вызвать переполох среди оживившихся дочерей моря.

Под платьями в сундуке лежало много разного барахла, в основном отцовские вещи, которые никому не пригодились, и какое-то время Лахлан еще возился среди них, утонув по самые локти. Он определенно знал, что ищет. И вот наконец с самого дна Лахлан достал мотки белой ткани. И Килан вдруг резко осознал, что это были нижние рубашки матери. А он-то думал, что от нее не осталось ничего, совершенно ничего, - отец ведь все сжег...

Возможно, ему только показалось, но в комнате как будто бы потянуло ее запахом, теплым и немного кисловатым. Белая льняная ткань кое-где была в зацепках и даже порвана, но сейчас для Килана не было ничего краше...