Драгоценный яд алькона

Размер шрифта: - +

Глава 1.2

Они больше ни о чем не успели поговорить – старший алькон зашипел сквозь зубы, чувствуя, как колет иголками браслет и наливается жаром татуировка – и поспешил на зов ненавистного хозяина.

Эта встреча не была долгожданной, но достаточно выматывающей и болезненной для всех её участников. Впрочем, рабы всегда находятся в наиболее проигрышном положении – даже сильнейшие из них. Увы, эта ночь для алькона Амондо не была исключением.

Покрывало тьмы укутывало плечи, скрывало от чужих взглядов, милосердно давая возможность сберечь гордость и силы своего последователя. Он скользил прочь, стискивая клыки так сильно, что, казалось, они сейчас раскрошатся.

Ублюдок. Ненавистный урод. Мерзавец, который никак не может сдохнуть всем на радость! Как он пос-смел! Ненависть пьянила и кружила голову, а тьма внутри пела, призывая отдаться безумию и убивать… убивать проклятых людишек, посмевших ему приказать применить свою древнюю силу на чужую потеху. На потаскуху ирру, посмевшую себе вообразить, что ручная зверушка мужа сгодится для её удовольствия. С какой радостью он посмотрел бы на то, как она захлебывается собственной кровью!

Амондо даже зажмурился от удовольствия, почти чувствуя привкус чужой крови на губах. Он уже давно был за гранью, а не у её кромки. И только долг перед Матерью и народом держали его крепче любых иных пут, не давая стать монстром окончательно и бесповоротно. Впрочем… никто из них не был нормален. Не теперь, когда они не могли выполнять свою работу и забирать чужие души, отдавая их на милость Матери и Госпожи, и творить ритуалы в Её честь. Рабство не способствует здравому рассудку.  И небо… небо уже давно для него закрыто. Навсегда закрыто, но смириться с этим крылатому...

Туника промокла от крови, но ему было почти наплевать. Боль давно уже ничего не значила… заживет. Оставив ещё несколько шрамов – к тем, что испещряли его кожу вдоль и поперек. Тихий выдох. Его сила ширится, окутывая небольшой закуток в подвалах, разрастается, заставляя мертвые руны ожить, наливаясь иссине-черным, расплываясь яростной кляксой по полу. Шаг – и он уже в совершенно ином месте. Здесь почти пусто, но удивительно сухо. Небольшой закуток, зажатый меж скал. Высеченные из темного камня с синими прожилками скамьи. И статуя впереди, окруженная сверкающими фонариками – темно-зелеными, синими, словно гладь моря, ярко-фиолетовыми, как сейчас глаза вошедшего. И только у ног самой статуи пылает чистый белый огонь – вечный и негасимый, как и воля его создательницы.

Да и сама она – вполне примечательна. Половина – мужская, молодой беловолосый алькон с хищным разрезом глаз, острыми чертами лица и бесконечно плавными, завораживающими линиями тела, он держит в руке серповидный клинок. А вторая - женская. Её черты чуть мягче, а взгляд печален, в ладони Вечная Госпожа держит букет цветущей асфодели и лилий. Голова статуи украшена венком из сплетенных воедино цветов мака и веточек вереска.

Госпожа двулика. Смерть не имеет пола. Вечные брат и сестра в танце бесконечности, единые в  одном.

Алькон замирает на миг, а потом осторожно опускается на колени, кланяясь низко-низко – до самых ног статуи.

 - Госпожа моя… мать… как же я устал!

По тайному святилищу словно проходит незримый поток ветра, играя с прядями потускневших волос. Он знает – если она не вмешалась до сих пор, то не придет, но все равно каждый раз ждет. Проклинает – и надеется. Зачем?

Он прикрывает глаза, гладя голову на сложенные руки и замирает – только слышно едва-едва прерывающееся дыхание. Он почти расслаблен, отрешен – и именно поэтому не замечает, как дрожит, наливаясь светом, статуя – и вот уже высокая женщина в облаке золотых волос касается босыми ступнями пола. Она укутана в покрывало из тьмы и мерцающих звезд, а в темных серых глазах – все сумерки мира. Прикосновение – легкое, словно перышко, но он уже вскинулся, ощетинился, едва не рыча – и замер, покорный, ошеломленный.

 - Мой сын. Кинъярэ, - назвала она истинное, давно забытое имя, - мой бедный мальчик, иди сюда – женщина распахнула объятья.

Ей все равно десять им лет или десять сотен. Лаванда, вереск… и одуряющий запах асфодели, смертный запах, который вызывает на тонких губах мужчины почти нежную улыбку. Длинные пальцы гладят спутанные волосы, касаются исполосованной спины – и все раны исчезают без следа, без шрама. Безумие в ярко-синих, в этот миг, глазах отступает, уступая место безнадежной усталости.

 - Почему ты молчала? Не приходила? Оставила нас! – почти упрек.

 - Я не властна вмешиваться в ваши судьбы, ты знаешь, - знакомый ответ, - если вмешаюсь я –следом начнут вмешиваться и другие. Он хотел бы попрекнуть, но не мог – потому что в холодных глазах видел всю горечь, всю печаль и тоску Матери, потерявшей своих детей.

Их взгляды встретились. Скрестились, почти звеня. И на миг сквозь отрешённость на вечно-прекрасном лице проглянул тот же неистовый яростный оскал.

 - Я помню каждое мое дитя. Вижу и ощущаю смерть каждого из вас, все ваши страдания и боль. Покарай их, Кинъярэ, - эти слова говорила уже не Мать, нет. Второй лик Смерти- смертоносный мужчина с темными, словно слепыми провалами вместо глаз.

Ухватил за подбородок, почти зло дернул за волосы, укутывая запахом тлена.



Шеллар Аэлрэ

Отредактировано: 02.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться