Дракула - это всего лишь мюзикл

3

Как ни странно, от этих поздних посиделок действительно был толк. Мюзикл перерождался, словно бабочка, выбирался из куколки прежнего сценария и расправлял бархатно-черные крылья.

Сабрине по ночам снился Том Рид в гриме вампира. Он приходил к ней, почему-то всегда в окно, и говорил, что не желает быть гниющей плотью и костями, и что ему обидно, когда Ван Хельсинг так поет про него. Иногда заходил и сам охотник на вампиров и бывал обычно так убедителен, что по утрам Сабрина просыпалась с мыслью о том, что зря вообще затеяла всю эту кутерьму с мюзиклом и вампирами.

Но первые же ноты музыки на репетициях заставляли ее резко передумать. Несмотря на сомнительное содержание, это было прекрасно.

Новая ария Ван Хельсинга вписывалась в первый акт так удачно, словно всегда там и была. А изгнание вампира в финале – это был вообще шедевр. Идею с распятьем и конвульсиями Сабрина позаимствовала у мистера Пейла, а Том настолько вжился в роль, что начинал шарахаться от крестов и в жизни.

Мистер Тернер на репетициях больше не показывался, вампиры никого не пугали, и вообще все было настолько мирно, как будто Сабрина ставила какую-нибудь «Веселую вдову», а не мюзикл про вампира.

Стивен пропал, как будто его и не было никогда, и даже о своих авторских правах на текст заявлять не пытался. Впрочем, от текста к тому времени осталось мало что. Вампир, который как-то незаметно обзавелся титулом графа, пел теперь не только о голоде и о крови. Теперь речь шла о душевных муках, о борьбе с самим собой, и о том, что все его существование – это только смерть всех, кто его окружает. Теперь Ван Хельсинг был не просто охотником, нет, он являлся почти ангелом, избавляющим вампира от мук такого вот вечного существования. Катарсис зрителям был обеспечен.

А потом случилось это происшествие, совершенно не объяснимое с точки зрения логики и настолько ужасно-прекрасное, что так и просилось на сцену. Кстати, на сцене оно и случилось.

В тот день Сабрина снова задержалась в театре допоздна. Теперь, когда личная жизнь у нее отсутствовала, на работу появилось куда больше времени. А в тот день как раз привезли первую партию костюмов, и пока у труппы не появился свой костюмер, принимать их пришлось лично Сабрине. Она долго разглядывала наряды героинь, не удержалась и примерила бархатный плащ вампира, и только потом засобиралась домой.

Задерживаться Сабрина не собиралась, но, когда она проходила мимо зала, ей показалось, что она услышала звуки скрипок. Сабрина остановилась и прислушалась. В ответ раздалась приглушенная барабанная дробь.

Сабрина отдернула бархатную портьеру, закрывавшую вход в зал, и распахнула дверь. Темнота зала обрушилась на нее, как цунами, принося с собой сотни еле ощутимых движений воздуха, странных скрипов, звуков и детских кошмаров. И кричать: «Кто здесь?» почему-то совсем не тянуло.

Вдруг сцена осветилась неярким желтоватым светом, словно загорелись сотни невидимых свечей, и на ней появилась миниатюрная женская фигурка. Не узнать Джулию было невозможно. Она стояла одна на сцене, невидяще глядя перед собой в темную глубину зала.  Сабрина уже хотела ее позвать, но не успела сказать ни слова.

А потом Джулия бы все равно уже ее не услышала. Музыка просочилась в зал робкими вздохами скрипок, падающими, как капли, звуками фортепиано. Джулия осмотрелась по сторонам, словно только сейчас заметила и музыку, и свет. Мелодия же нарастала, к ней присоединялись и другие инструменты и вскоре она заполнила зал приливной волной. Сабрина замерла, пораженная внезапным узнаванием.

Конечно же, она знала эту мелодию! Столько репетиций, столько попыток найти подходящий текст… Центральный дуэт – скорее всего, Мины и Джонатана, потому что под такую музыку просто нельзя петь про что-то, кроме любви. И сколько раз Сабрина, сначала со Стивеном, потом с Джулией и Майком, пыталась подобрать сюда слова! Но роман юриста и его возлюбленной, даже с учетом вампира, был слишком мирным и благостным, и окончательным вариантом Сабрина была все еще недовольна.

Джулия, решившись, быстрым шагом направилась к ближайшей ведущей со сцены лестнице, но остановилась, когда на ее пути возник человек. Нет, это был вампир! На нем был черный костюм с длинным плащом, похожим на тот, что Сабрина примеряла недавно, а грим – определенно грим! – превратил его лицо в смертельно-бледную маску. Белые руки с бесконечно длинными пальцами вытянулись навстречу Джулии. Она замерла, выставив перед собой ладони, словно защищаясь, почти касаясь руками рук вампира, потом отшатнулась – очень красивым и выразительным движением, настолько постановочным, словно она выступала перед зрителями. И это странным образом успокоило Сабрину. Похоже, это все-таки была репетиция, а не нападение, к примеру.

Музыка взлетела птицей к высокому потолку, и лишь тогда к ней присоединился голос. Пел вампир… Даже не пел, исповедовался, раскрывая своей единственной слушательнице свою искалеченную душу. Не жалоба, но боль и странная искаженная любовь звучали в каждом слове, в каждой интонации глубокого голоса, в каждом движении, когда вампир то приближался к Джулии, то снова отходил прочь.

Немертвый и его живая возлюбленная. Сабрина до боли вцепилась пальцами в бархатную обивку ближайшего кресла. Это было ужасно. Это завораживало.

Вампир замолчал, замер, потянувшись к Джулии, но не жестом нищего, просящего о милости. Он звал ее быть с  ним, словно приглашал на танец… который никогда не закончится. Сабрина почувствовала, как отступают от нее чары, словно наведенные голосом вампира. Она снова могла думать.