Дух язычника

Размер шрифта: - +

Часть 2 Глава 8

Едва солнце показалось над степью, лагерь наполнился движением. После всеобщего молебна часть солдат отправилась по окрестностям, до каких пределов позволяло расположение неприятеля, в поисках горючих материалов. Собирали все, что могла родить выжженная солнцем степь – стволы карликовых деревьев, сухие колючие травы. Все это сносили в центр лагеря, где вкапывали железные столбы и раскладывала вокруг них добытые дрова. Деревьев было мало, поэтому снова пришлось разбирать палатки и обозные возы, ослабляя оборонительные укрепления.

Палач, приземистый, широкий в плечах, с лицом, которое густо заросло щетиной, в кроваво – красном одеянии, перевязанном поясом из сыромятной кожи, с хозяйственным видом обошел место казни, презрительно поглядывая на приготовления. За ним брело двое помощников. Молодой здоровенный детина в грязной крестьянской рубахе имел заспанный вид и тупой взгляд. Подручный постарше, заросший седыми волосами и спутанной бородой, красными глазами глядел вокруг, но, казалось, ничего не воспринимал. Они тащили охапку железных цепей, которыми приговоренного привязывают к столбу. Края цепей волочились по растрескавшейся земле, издавая тихое позвякивание.

– Что это такое? – рявкнул палач, обращаясь к солдатам, которые укладывали дрова. – Как я могу на совесть выполнить святое дело с этой кучей мусора?

Те отвечали, что другого ничего нет, хорошо хоть это собрали. Кроме того, разобрали шесть возов, хотя они нужны для обороны, и десяток палаток.

– Что мне с того, что ничего нет? – отвечал палач. – Если надо поджарить поросенка, то этого, может, и хватит. Но люди – крепкие твари, сжечь их полностью не хватит целой горы бревен толщиной с ваши тупые головы. Тем более еретиков, в которых вселился дьявольский дух! Ищите! Я двадцать лет спасаю заблудшие души от пламени ада, и хлеб свой ем не зря.

Солдаты с недовольным видом побрели спрашивать командиров. Наконец, разобрали еще несколько возов и принесли палаточных шестов.

Тем временем половина армии, гремя оружием и подымая пыль, выстраивалась вокруг места казни. Другая половина под крики командиров распределялась по границам лагеря на случай нападения врага. В сопровождении свиты вышел из палатки король, хмурый, с опухшими глазами. Солдаты громогласными криками приветствовали его, и он тяжело уселся в заранее вынесенное кресло.

Тотчас после этого в солдатском строю послышались возгласы: «Ведут, ведут!», и в живом коридоре показалась процессия, возглавлял которую епископ Кальвиус в неизменной сутане, с покрытой капюшоном головой. Он медленно шел, время от времени торжественно осеняя солдат крестом; тысячи рук подымались ему в ответ, сотворяя крестное знамение.

За ним, громко распевая молитвы и сжимая в руках образа, один за другим шествовали монахи. Следом вели приговоренных, руки которых были связаны за спиной; по двое солдат держали каждого из них. Первым вели старика-иноверца. Внешне он казался спокойным, лишь бормотал вполголоса свои нечестивые молитвы, да иногда подымал взор от земли, и в глазах его сверкало что-то жуткое. После него вели дочь султана Сулеймана. Лицо ее выражало растерянность, она, казалось, не осознавала, что ей уготовано. Когда она увидела три дровяные кладки с возвышавшимися над ними столбами, к которым были привязаны цепи, взгляд ее наполнился ужасом, слабый крик вырвался из горла, и она потеряла чувства. Солдаты подхватили ее крепче и потащили. Высохшие колючки цеплялись за ее некогда изящные сандалии.

Айвен шел последним, рубаха его была разорвана во время ночной борьбы, на лице застыли следы крови. Отчаянным и горьким взглядом время от времени обводил он вокруг себя.

После разговора с епископом остаток ночи он не сомкнул глаз. Осознав безнадежность своего положения, он уже не искал выхода, не строил планов побега. Но тем сильнее были его душевные мучения, и он катался по земле, бил по ней ногами и скрежетал зубами. Боль от горькой несправедливости, проявляемой к нему людьми и небом, сжигала его.

переставляя ноги под монотонное пение монахов, двигаясь к месту казни, Айвен всматривался в лица солдат, которые плотной массой окружали процессию. Это были те же люди, которых он знал, те же знакомые лица. Но теперь, с самого края бездны, где неминуемо должна была оборваться его жизнь, он видел их в другом свете. Словно какая-то невидимая стена отделила его от этих людей, они были бесконечно далеки сейчас от него, чужие существа, с которыми еще вчера он разговаривал и делил опасности военного похода. Словно маски были надеты на живые лица, непроницаемые маски порабощения, скрывавшие их истинную сущность, которой непозволительно было вырываться наружу. Он, Айвен, осмелился это сделать, но сильная рука остановила его в этом безумном устремлении и обрекла на смерть. Он пытался достичь большего, чем было позволено, посмел покуситься на то, что противоречило чьей-то могучей воле, и вот он за это приговорен. Благоговейно-строгое выражение было запечатлено на лицах, выражение скорби, как бывает, когда покойника провожают в последний путь, но одновременно и согласие с тем, что деется, и безразличие, и злобная насмешка, и страх пред неведомой силой, руководившей в этом мире всем.

Приговоренных поставили каждого напротив места казни, спиной к страшным приспособлениям. Монахи закончили распевать молитвы. Один из них вышел в центр образованного армией круга, развернул бумажный свиток с висевшей на шнурке печатью, и монотонным голосом начал читать приговор.

Солнце поднялось и припекало немилосердно.



Вячеслав Воронов

Отредактировано: 20.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться