Дух язычника

Размер шрифта: - +

Часть 2 Глава 11

Мелкая пыль, которая подымалась сапогами с иссохшейся, твердой, как камень, почвы, покрытой полуживыми травами, въедалась в нос, скрипела на зубах и колола глаза. Беспощадное южное солнце висело над головами, превращая воздух в тягучее дрожащее марево, которым трудно было дышать. Слабый ветер не приносил облегчения, скорее наоборот: это горячее дыхание пустыни, словно дух из жарко натопленной печи, опаляло тела и лица, причиняя страдания.

Вторые сутки после разгрома отряд, отколотый от армии, спешно отступал на север. Все иллюзии развеялись, как дым под напором бури, все желания и надежды оказались тщетными. Город иноверцев, полный несметных, разжигаемых воображением богатств, остался позади, словно сладкий сон, который манил правдоподобностью, но исчез после пробуждения.

Унылый пейзаж пустыни не радовал солдатских глаз. Плоская, как стол, местность сменялась пологими холмами, и ни ручейка нигде, чтобы напиться и освежить тело, ни скалы или камня, под которыми можно было укрыться от солнца, ни зеленого деревца, этого символа жизни. И ночью стояла тяжелая духота, не было и признака столь желанной прохлады; вновь на востоке небо алело с беспощадностью рока, и снова наступал мучительный день.

Старший из офицеров, оказавшихся в отряде, имел прозвище Топор. Так называли его за то, что он не любил пользоваться мечом, предпочитая увесистую, с длинной рукояткой секиру, владеть которой он умел виртуозно. Огорченный бременем выпавшей на его долю власти, он мучительно раздумывал, что же ему делать дальше, и с высоты немалого роста прищуренными глазами тревожно поглядывал на горизонт, ожидая появления врага.

Троих приговоренных к смерти, которые волей случая были здесь, он велел держать связанными и охранять. Топор, не привыкший к тягостным размышлениям, хмурил лоб и досадовал, что пленники оказались под его командованием. Он знал, что дела Священной инквизиции не приносят ничего хорошего тому, кто с ними сталкивается, и боялся ответственности. В конце концов он решил, что для него будет лучше держать пленников в строгости, но полной сохранности, тем более что сам епископ Кальвиус был здесь.

Как бы все упростилось для него, Топора, если бы Глава Церкви был здоров, но епископ был ранен – вражеская сабля разрубила ему голову. Удар был слабым и Кальвиус остался жив. В бессознательном состоянии лежал он на повозке, которую тащила изможденная кляча. Спасением он был обязан монаху, который подобрал его, втащил на повозку и погнал клячу в гуще отступавшего отряда. Он же и ухаживал за раненым, менял повязки из солдатских рубашек и тряпок, поил из кожаного бурдюка теплой вонючей водой и усердно молился, чтобы милосердный Господь послал верному рабу скорое выздоровление. Епископ лежал на голых досках, неизменный капюшон был примят под спиной, и солдаты с любопытством и страхом поглядывали на его скуластое лицо, закрытые глаза, окаймленные сеткой морщин, длинные седые волосы, измазанные кровью. Всматривались в лицо того, кто до сих пор был для них безликим образом в черном одеянии, символом твердой веры, кто держал в божьем страхе и повиновении половину мира, а теперь лежал на смертном одре.

Отряд медленно, тяжело продвигался на север, в сторону дома. На третьи сутки отступления на вершине пологого холма, оставленного позади, показались всадники врага. Безумная надежда, тлевшая в сердце каждого, что их забыли, потеряли в бескрайней степи, умерла. Солдаты молча молились, готовясь подороже продать свои жизни.

Топор велел произвести разведку местности, и двое всадников – вся имевшаяся в отряде кавалерия, – поскакали в разные стороны, всматриваясь в линии холмов. Вернувшись, они доложили, что вслед их отряду движется большая сила врага, намного превышающая численность их отряда.

К вечеру того же дня к ним приблизился конный разъезд противника; один из них держал палку с привязанным к ней белым флагом. Шагов за пятьдесят они остановились, и парламентер, державший флаг, с ужасным акцентом стал выкрикивать, что Мансур, великий воин, наделенный султаном большой властью, хочет поговорить с командиром.

Топор, внимательно оглядев линию горизонта, велел быть наготове. Взяв с собой двоих офицеров, он пошел навстречу незваным гостям. Не подходя близко, он остановился и напряженно стал всматриваться в фигуры врагов.

– Это ты Мансур? – крикнул он выехавшему вперед корианцу огромного роста, облаченного в поблескивавшие в заходящих лучах солнца доспехи. – Что тебе нужно? – продолжал Топор, не дожидаясь ответа, и, стараясь казаться развязным и уверенным в себе, с кривой ухмылкой добавил: – Может, ты хочешь сложить оружие на милость победителя?

Он и сам не знал, что заставило его произнести эту фразу. Какая-то шальная дурь вдруг нашла на него, желание показать, что им все нипочем и терять нечего. Но тотчас он пожалел о своих словах, увидев, какое действие они произвели.

Жеребец заходил ходуном под Мансуром, когда толмач перевел ему слова неверного, его насмешку. Суровая маска лица исказилась дикой злобой, глаза блеснули ненавистью. Первым побуждением его было выхватить саблю и изрубить в клочья, втоптать в песок этих псов, которые, уже будучи дважды разбиты, еще смеют насмехаться! Сколько дерзости и живучести дает ад этим созданиям!

Но огромным усилием воли Мансур сдержал себя; дипломатия давалась ему нелегко. Стиснув зубы, он молчал, не зная, что ответить.

– Ты командир этого сброда? – спросил наконец он.

перевел.



Вячеслав Воронов

Отредактировано: 20.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться