Дух язычника

Размер шрифта: - +

Часть 2 Глава 14

Скудный паек, выделяемый недругами, после жестоких мук голода был самым щедрым угощением, когда-либо виденным. Высушенные хлебные лепешки, которые казались слаще меда, были манной небесной и пределом всех желаний. Несмотря на это люди все равно напоминали живые скелеты, извлеченные злыми силами из могил и обтянутые кожей.

Многих грызла вина за то, что они не выполнили повеления епископа и ели хлеб врага. Они молча молились, выпрашивая у небес прощение; поначалу боялись есть, полагая, что за это кощунство их немедленно постигнет кара – еда обернется ядом, спасение – страшными муками. Но голод переборол все.

К пленникам отношение было неоднозначное. Одни, сетовавшие, что еды мучительно мало, твердили, что их нужно беречь. Другие, не оспаривая этого, ругали их, считая виновными во всех бедах, в том, что приходилось идти против совести. Однако все соглашались, что пленники являются спасением. Никто не в силах был оттолкнуть руку, которая протягивала хлеб.

Епископ последние дни почти не приходил в себя. Лежа на носилках, временами в забытьи он что-то бормотал, но нельзя было разобрать ни слова. Монах, ходивший за ним, крошил лепешки в воду и вливал ему в рот. Кальвиус судорожно глотал, не открывая глаз, кадык жадно двигался на его жилистой шее, и через некоторое время он смог подниматься, поддерживаемый верным монахом. Когда он осознал, что происходит, лицо его, окаменело, веки опустились, он встал и медленно побрел, не разбирая дороги. Солдаты спешили убраться с его пути, разговоры умолкали. Кто в этот момент поглощал скудную порцию, переставал жевать и прятал бесценные крохи за пазуху.

Епископ, велев монаху не сопровождать его, вышел за расположение отряда и упал на колени. Сутана его, выгоревшая на солнце и покрытая песчаной пылью, была уже не черной, а приобрела желтовато-серый оттенок, будто подстраиваясь под окружавшую пустыню. Капюшона он не надевал, словно от долгого созерцания людьми его лица магические чары развеялись, и необходимость покрывать голову отпала. Сухой рукой стал он бить себя в тощую грудь. С лицом, искаженным гримасой отчаяния, сгибаясь в три погибели, он опускал голову к земле, будто непомерная тяжесть давила на плечи. С твердой иссохшейся корки, обламывая ногти, наскребал он пальцами песку и сыпал на голову, не заботясь о том, что он может попасть под грязную повязку, в едва затянувшуюся рану.

«Что же это, Господи? – со стоном вопрошал он. – Что мне делать с моим телом, впитавшим яд, поглощавшим проклятую пищу, угощение самого дьявола! Этот яд здесь, в крови, в сердце, его уже не вырвешь, все тело отравлено и проклято! Ведьмы и еретики опутали мир сетями, заполонили души несчастных, и я не смог сделать ничего, ничего! Я сам уже часть сатанинской плоти, мое тело пропитано ядом. Почему ты не послал мне смерть, когда первый кусок отравы коснулся языка!»

Никого епископ не стал призывать к покаянию, не грозил карами, словно потерял интерес к душам окружавших его людей, и это молчание угнетало больше всего. Топор опасливо поглядывал в его сторону и орал на солдат, поддерживая в отряде порядок, строго следил за часовыми, пытаясь компенсировать этим содеянное, и чувствовал необходимость объясниться с епископом. Он подошел к нему во время марша, когда Кальвиус некоторое время шел сам, отказавшись от носилок. Сбиваясь, в грубоватой манере Топор поведал ему, почему они взяли у врага пищу. Людоедство – главная причина, и он, как командир, не мог смотреть на это спокойно. Разве мыслимо людям, которые находились на грани безумия, дойти до такого греха, разве созданы они железными? Он, епископ, лежал тогда без чувств, и не было с кем посоветоваться. Но теперь воины, укрепив свои тела, храбростью послужат великому делу.

Лицо епископа не изменилось, он не повернул головы и ничем иным не выказал внимания. Топор не знал, слышал ли глава церкви его слова. Некоторое время он шел за ним, как нашкодивший школяр за строгим учителем, не зная, что делать. Лишь через некоторое время епископ, еле двигая потрескавшимися губами, обронил: «Иди». Топор едва расслышал ответ. Он отошел, не зная, что и думать.

В полдень одного из бесконечных мучительных дней, в самый разгар жары, воины передового отряда, взойдя на широкую спину холма, увидели невдалеке какие-то постройки. Никто не знал, что это, старые солдаты, за плечами которых был не один поход, никогда не бывали в этих местах. Топор, подозрительно оглядев горизонт и всматриваясь в действия неприятеля, приказал послать разведку.

В это время епископ, который шел в центре отряда, все такой же суровый и молчаливый, вдруг вздрогнул, поднял голову к небу, перекрестился и поспешно пал на колени. Монаху, волочившему ноги в двух шагах, что-то послышалось, и он с испуганным выражением лица отошел в сторону.

«Он слышит глас божий!» – прошептал он, обращаясь к самому себе, затем повернулся к солдатам и повторил громче. Вокруг зашептались, волна возбуждения вместе с вестью прокатилась по людскому морю. Все стали опускаться на колени и читать молитвы.

Тишина повисла над пустыней, сотни тел застыли в коленопреклоненной позе. Епископ то замирал в благоговении, то преклонял голову к земле и посыпал ее песком. Черты лица его искажались душевной болью, тело содрогалось от рыданий, из глаз впервые в жизни покатились слезы.

Медленно текло время, никто не смел ни подняться, ни нарушить молчания. Наконец епископ неспешно встал. На щеках его, покрытых песчаной пылью, остались мокрые дорожки, проложенные слезами, глаза глядели вдаль, в яркую синеву неба. Черты лица его, которое смягчилось и выражало успокоение, все же говорили о перенесенном страдании. Так меняется лицо тяжелораненого, который пережил кризисный момент и встал на путь выздоровления.



Вячеслав Воронов

Отредактировано: 20.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться