Дух язычника

Размер шрифта: - +

Часть 2 Глава 16

Разрозненные части разбитой христианской армии без передышки отступали до самой столицы, бросая доспехи и раненых, преследуемые торжествующим, опьяненным от крови врагом. Полоса смерти протянулась от столицы до столицы, полчища диких собак шли по кровавому следу, объедаясь, жируя, упиваясь человеческим мясом. Стаи воронья, привлеченные изобилием пищи, кружили над головами еще живых, которые еще надеялись, еще дышали. Жестоко страдая от жажды и голода, слабея от потери крови, изнывая от беспощадной жары, сатанея от ярости и потерянных надежд, оборванные, изможденные, сожженные солнцем воины несли в родные земли горькую весть о поражении, истреблении или пленении большей части армии.

Полчища врагов подступили к М., сердцу империи. Ворота города наглухо закрылись, перекрыв доступ несчастным, которые не успели войти в крепость. Со стен и башен было видно, как из леса выходят все новые отряды врага, охватывают город плотным кольцом, ставят палатки и рубят деревья, готовясь к штурму.

Плач и стоны стояли на улицах города, лавки и кабаки позакрывались, рынки опустели. Наступившая ночь озарилась пламенем сотен костров, разведенных вокруг города. Это грозное зрелище еще нагляднее говорило о численности врага и напоминало огонь самого ада.

Вспоминали пророчества старца, которого называли Слепым. Самого его весь месяц, в продолжении которого шла война в чужих землях, нигде не было видно, но сейчас он появился, возник откуда-то из небытия. Снова, как и прежде, ходил он по улицам, размеренно стучал кривым посохом, в грязном, оборванном рубище, босой, пугая всех мрачным бормотанием. Он призывал бояться не полчищ иноверцев, но войска небесного, имевшего страшный облик, которое уже готовится сойти на землю и покарать людей за грехи и неверие. Он твердил, что единственное средство спасти душу – день и ночь молить небеса о прощении и милости.

Его сторонились, осеняя себя священными знаками, шептались о его пророчествах и бормотали слова молитв. С надеждой обращали люди взоры к небу, и горячечно суетились, пытаясь что-то сделать для выживания – прятали в погребах сухари и солонину.

Несмотря ни на что, семена инакомыслия, как заразная болезнь, распространились по городу. Слухи о том, каким нечеловеческим испытаниям подверглась армия во время похода, ползли по улицам, от дома к дому, от подворотни к подворотне. Были и такие, которые осмеливались прямо заявлять, что всемогущий Бог покинул их народ, и никакие молитвы уже не помогут. Одни ужасались такой ереси, закрывали уши и спешили убраться прочь, не поддаваясь на соблазн неверия. Другие воинствовали, призывая беспощадно расправляться с вольнодумцами, и только в этой непримиримости видели залог избавления от беды.

Епископа Кальвиуса, этого столпа веры, не было в городе, и его отсутствие благочестивые граждане воспринимали как трагедию. Старший после него чин в церковной иерархии, епископ Вильтувий, взявший на себя обязанности Главы церкви, был честолюбив, но мягок, хороший исполнитель, но плохой лидер. Ему шел седьмой десяток, и долгое время он играл вторые роли, пребывая в тени Кальвиуса. Сейчас, когда власть и тяжелая ответственность свалились на него, он изнемогал под их бременем. Внешне Вильтувий старался не показывать этого, и даже самому себе не позволял признаваться, что ноша ему не по плечу.

Маленький, толстый, с обвислыми щеками, не пренебрегавший, в отличие от Кальвиуса, красной мантией главы церкви, которая подчеркивала его полноту, он с лихорадочной поспешностью сновал взад-вперед по кабинету в Храме, обдумывая насущные проблемы. Решив что-то, он призывал к себе подчиненных, и, едва выслушав их мнение, делал распоряжения, чтобы через некоторое время отменить их. Тысячи сомнений и переживаний теснились у него в голове. Он велел проводить в Храме круглосуточные богослужения. Десять тысяч свечей отныне должны были осенять лучезарным светом многочисленные лики Господа и святых на стенах и образах, услаждая обоняние небесного Владыки своим ароматом. Сгоревшие свечи предстояло тотчас заменять на новые. Две сотни монахов с момента высочайшего повеления молились коленопреклоненно, колокола звонили по нескольку раз в день, вознося к небесам мольбы о помощи и милосердии.

Вильтувию докладывали, что ересь расплодилась в городе, как грибы после дождя, и он с волнением размышлял, что предпринять. В конце концов, он отважился и дал приказ арестовать наиболее ярых вольнодумцев. Без особого успеха это пытались исполнить: одни скрывались, другие смели оказывать открытое сопротивление, и народ, если не делом, то словом часто вступался за них. Сами исполнители арестов далеко не усердствовали, преувеличивая трудности и придумывая несуществующие проблемы; дисциплина ослабла, и дух вольности проник в их сердца. Тех, кого можно было обвинить в ереси, становилось все больше, в городе зрел настоящий бунт против политики Церкви, служителей которой обвиняли во всех грехах, навлекших на страну несчастья.

Король Сигизмунд, спасшийся вместе с остатками войска, был удручен тяжелым поражением и подавлен тем, что не смог выполнить повелений Господа. Почти с ужасом ожидал он голоса с небес, предчувствуя новые беды. Дни и ночи король проводил в тревожном ожидании, которое не облегчалось молитвами. Ожидание это не оставляло его ни на совете, где хмуро восседали министры и военачальники, ни на стенах крепости, откуда он вглядывался в расположение врага.

Время шло, голоса свыше не беспокоили короля. Несмотря на подавленное состояние, он нашел в себе силы организовать подготовку к осаде.

Все, кто мог держать оружие – старики, женщины, подростки, – были призваны защищать город и сходились на площадь, принося косы, вилы и топоры. Кузницы снова, как и перед началом войны, не закрывались ни днем, ни ночью, оглашая окрестности беспокойным звоном. Мощеные дороги, конюшни и бани разбирались. Тяжести – камни, балки и все прочее, что могло, падая с высоты, убивать и калечить, подымали на стены и складывали на террасах. В котлах кипятили смолу, и черные столбы дыма поползли к облакам, как мрачные предвестники кровавых событий. Враг окружил город, и все запасы продовольствия, поддававшиеся учету, были взяты под строгий контроль. На стенах и башнях удвоили количество часовых. В ночное время через каждые десять шагов зажигали факелы, бросавшие неровный танцующий свет на грубые камни стен, склады метательных орудий и суровые лица солдат.



Вячеслав Воронов

Отредактировано: 20.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться