Душа без признаков жизни

ГЛАВА 39. Андриан. Святилище Обители

— Ты идешь? — полюбопытствовал Феликс, одетый в церемониальную золотую мантию. Его подбородок вздымался вверх. Карие глаза стали насыщенней и глубже, как горький шоколад. Лоб теперь украшал обруч, сияющий белоснежными эмалевыми росписями. Подол переливался в солнечных колких лучах, словно кольчуга и резвился в теплом ветре, что благоухал клевером, сладкой вишней и приторным цитрусом.

Всё внутри Андриана сжималось и сочилось томительной болью, пока он наблюдал в висячих садах за Марлин и Стасом — через большое овальное зеркало.

Цветущее дерево катальпы с манно-кремовыми соцветиями шелестело сердцевидными листьями, а два близких ему человека нежились в прохладных объятьях тени зеленого навеса. Целовались.

Друг одними губами шептал Марлин на ухо. Как быстро они его забыли? Сколько времени прошло? Год? Андриан уже и не помнил. На их пальцах — золотые обручальные кольца: светятся, искрятся, выжигая острыми лучами дыры под сердцем Андриана.

Вода в каменном бассейне — под зеркальным порталом — резвится скромными хрустальными волнами. Теплая, почти парная. Андриан сидел на краю бортика и погружал кончики пальцев под вздымающуюся гладь, перебирал плотную синюю жидкость, льющуюся из ладони, словно текучий горячий песок. Аромат роз парил над водой. Обычно благоухание сада навеивало душам безмятежность — но не Андриану.

— Это странно, что я всё еще люблю ее? — обрел он, наконец, дар речи.

Феликс недоуменно застыл, поведя бровью в раздумьях.

Нежная сиренево-розовая дымка восхода размыла всегда строгое, залубенелое лицо новоиспеченного судьи, и Андриан осознал, что просидел в садах всю ночь.

Он и не заметил.

Когда время теряет цену — не замечаешь этот неумолимый поток. В зыбком рассветном антураже Андриан разглядел желтую полосатую птицу, что напевала приторную трель. Затем вторую, третью. Желтые птицы занимали всё дерево, ютясь на его ветках, как яркие бананы. Но та пухлая пташка, изливающаяся звучной песней, всё утро не сводила с Андриана вкусных глаз: двух земляник над черничным клювом. Будто шпионила. Может ли птица быть разумной? Кто-то следит за ним? В Обители Андриана преследовала глупая паранойя.

— Здесь говорят, что по-настоящему сильные чувства остаются и после смерти, и после перерождений, но это редкость, — растерянно повел подбородком Феликс. — Видимо… тебе везет.

Громкий, звонкий всплеск — резким движением Андриан ударил пяткой по воде, перекинул ноги обратно и, не обращая внимания на шлепающие, размякшие ботинки, поднялся на ноги.

— И как мне жить, зная, что Марлин любит его, что ей приятней находится со Стасом? — сказал он вдруг застывшему изображению парочки.

— Андри… — Феликс сердечно улыбнулся и сжал его плечо. — Мудрецы говорят, что настоящая любовь — это способность радоваться счастью того, кого ты любишь.

Андриан вздохнул и отвернулся от портального зеркала, что вдруг затрещало и отключилось. Феликс смахнул изображение жестом пальцев.

Приобняв судью за плечо, Андриан постарался улыбнуться в ответ, хотя и выходило слишком натянуто. Решил сменить тему:

— Пошли, многоуважаемый херувим. Опоздаешь на свое посвящение. Надеюсь, привезешь мне сувенир из высшего мира?

— Какой почетный тон, Андри, — прыснул Феликс и откинул завернувшийся длинный подол мантии. Под его каблуками затяжно похрустывал мелкий белый гравий тропинки, что загогулинами тянулась через сады. — А как же: мудак, козел, урод?

— Не волнуйся. Для меня ты навсегда останешься хитрожопым павлином.

Они расхохотались.

Вскоре дошагали до платформы на шепчущем, светящемся дереве жизни. Мелодии танцующих вокруг шаманов, посвистывание ветра, шум вдохновленной толпы — сливались в один густой звук.

Многие прибыли посмотреть на церемонию становления Феликса херувимом. Событие всё-таки редкое. В Обители Джамп — первородное. Никто еще не перепрыгивал целую ступень: не становился херувимом сразу.

Совсем рядом с водами портала они заметили Этель, Лилиджой и Кастивиля, который хлестко постукивал пальцами по посоху ваджра Феликса.

Лилиджой кивнула им, поглаживая пальцами Шелли, плотно обвившую ей шею. После смерти Гламентила девушка одевалась в черном гуталиновом цвете. Андриан так и не смог поверить, что наставник — мертв. Он едва знал его, но всё же… Не успела душа Андриана очнуться в редуте восстановлений, — в капсуле, где он блаженствовал на ромашковом лугу в желанных, ласковых объятьях Марлин, — как явился Феликс и разрушил любовную иллюзию. Объявил себя новым наставником. И скрипя зубами, поведал о случившемся на суде.

Андриан сразу понял, что Феликс винит себя в смерти Гламентила, и не стал углубляться с вопросами. Лилиджой тоже ничего не рассказывала: мать Стаса, вообще, неделями молчала и пропадала в чащобах долины неподвижных планет.

— Ты хоть раз разговаривал с Лили после суда? — спросил Андриан у самого уха Феликса и тот мелко потряс головой, словно сбрасывая наваждение.

— Пытался, — Феликс растерялся. — Ничего толкового из нашего диалога не вышло. Она меня не винит, но… легче ни мне, ни ей от этого не становится. Вернусь из высшего мира и попробую снова… думаю.

 У другой стороны платформы помахали Христи и Ротти, уплетающие голубые кексы. Крошки мелким зерном рассыпались по молочному мрамору.



Софи Баунт

Отредактировано: 30.09.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться