Души. Сказ 2.

Размер шрифта: - +

Девушка

Я счастливая.

Так утверждали встречаемые мне на жизненном пути люди, что в последующем огорчали, подтрунивая над невидимым счастьем. И только один из знакомых залатал на сердце разошедшиеся швы. Попытался.

Девочка услужливо интересуется, не нужна ли мне помощь. Я отворачиваюсь, оставляя её робкое лицо без ответа. И в этот же миг хороню тревогу: внутреннее волнение, что импульсами бьёт по рукам и коленям.

Я боялась, свершилось!

Несколькими днями ранее не было ощутимо ничего кроме «ничего», а ещё ранее – ничего кроме обиды. Когда над тобой берёт власть равнодушная тоска, начинаешь опасаться собственных мыслей. И прислушиваться к ним же. Но они гладкие, вычурные, полые. Недосягаемые пустоты, что издеваются над тобой, присыпая былой эмоциональностью и выгружая поперёк неё зияющий крест. Тебя страшит отсутствие страха.

Сейчас же я вновь боюсь обстоятельств внешних, позабыв об ударах собственного сердца и ещё недавно ласкающего равнодушия.

– Простите, но Хозяин не велел называть имена, – говорит девочка.

Отмечаю её вежливое обращение. За день до этого подобные речи не смели касаться меня.

– Я принадлежу к слугам господина, имя которого также не велено называть, – не унимается юная особа.

Должно быть, пытается утешить или снять с себя кройки вины. Да...так и есть: не хочет, чтобы я в последующем украдкой поглядывала и украдкой покалывала за отказ в сотрудничестве. Да и Хозяин хорош...напоследок решил извести.

– А если я велю отвечать и немедленно? Ослушаешься наказа госпожи?

Об этом её зыбкий ум подумать не успел (попросту не стал себя утруждать).

– Можешь не отвечать, – подвожу я и окидываю девочку высокомерным взглядом.

А сама погружаюсь в приведшие к тому обстоятельства и, готова поклясться, слышу собственный плач. В коридоре, меж спальными комнатами и красным балдахином, где в ночь до этого я оказалась впервой. Ян не обманул – всё было впереди: и ад включительно.

Ману склонилась надо мной и, встряхнув за плечи, велела посмотреть. Я едва подняла глаза и попросила сколько-то времени.

– Слезам нужны минуты, трауру – вечность, – сказала я и послушно поднялась.

– Он обидел тебя? – воскликнула Ману (лицо её приняло боевые очертания: нос насупился, а губы сжались).

Я хотела утаить все эти переживания, но – кольнув единой мыслью – разрыдалась. Этого и достаточно; вот ты многовековой кремень, а вот соринка смещает на весах незыблемости чашу в свою сторону. Крохотной песчинкой, хотя до этого ты выдерживал пласты гнёта.

– Он обидел тебя, Луна? – спросила Ману и уверено хмыкнула. – Моя ты девочка...

Вместо ответа я слабо кивнула.

Некоторые слова никогда не могут быть сказаны, некоторые мысли никогда не могут быть озвучены; и ответы на них – робкие, постыдные – являются вечными заложниками грустно-сложенных век.

– Бо! ну конечно..! – затрепетала женщина и обняла меня ещё раз.

Колючие дреды пощекотали плечи, а разгорячённая от волнения (оказывается! хотя повадки её внешне отстранены и безучастны) щека прижалась к моей.

– Вот я ему устрою... – вздохнула Ману и вмиг отстранилась. – Да, Луночка? Зададим этому Божку! Ты говорила Папочке? Немедленно, в кабинет!

Команда посыпалась за командой, мысль посыпалась за мыслью, и вот я уже волоклась следом за фигуристым женским станом.

– Нет, Ману, прошу, остановись..! – взахлёб умоляла я, но женщина по обыкновению своему не давала сказать ни слова.

У кабинета я врезалась меж напористой грудью Ману и закрытой дверью. И ещё раз попросила её усмирить свой пыл, кинув неловкое:

– Это и есть Ян.

Поначалу женщина глядела на меня отстранённо – без понимания, но с провокацией, после – с осознанием и скупым осуждением, ещё дальше – с жалостью и тоской.

Возможно, её раздосадовало, что я назвала Хозяина по имени. Возможно, это подбило её только в первые секунды, а следом – неловкое осмысление моих действ.

Ян и только Ян явился причиной солёных щёк.

– Он не любит слёзы, Луна, – сказала Ману и сделала шаг в сторону. – Этим ты ничего не добьёшься.

– Я и не пытаюсь. Слёзы – лишь импульс.

– Для мужчин слёзы – сурово паника. А для Папочки – призыв к отчуждённости и следом к наказанию. Мужчины принимают слёзы только вместе с просьбами о защите, если сами они виновники слёз – давись ими самостоятельно, Луночка. Не рушь пирамиду отношений. Не досаждай Папочке, если не хочешь, чтобы стало хуже.

– Хуже уже быть не может, – в шёпоте ответила я, а кабинетная дверь отворилась: на нас взглянул главный герой беседы.

– Слушаю вас, девочки... – недовольно вздохнул он.



Кристина Тарасова

Отредактировано: 30.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться