Души. Сказ 2.

Размер шрифта: - +

Девушка

Гелиос отъезжает по рабочим делам. Вместе с ним отъезжает и хорошая погода. Я восседаю на промятом (излюбленном, соответственно) пятаке на лужайке, и вдруг начинается дождь. Непривычные и давно невиданные капли отбивают незримую/неслыханную мелодию; я уношусь – под стрекотания и грохот в небе – в дом. Приходит ливень. Приходит гроза.

В тоске тело моё приземляется на кресло супруга. Я взираю на расписанный потолок кабинета и гостиной и – не без духоты душевной – устремляюсь к спальням. Самым лучшим будет проспать добрые сколько-то дней, чтобы Гелиос оказался дома как можно скорей. Однако ночью меня решает разбудить звон битого стекла. Пугаюсь я или удивляюсь?

Завалившийся на плечи мужской халат спасает от вмиг загулявшего по дому сквозняка. Я спускаюсь на кухню: тяжёлая ветвь, некогда улыбающаяся подле крыльца дома и качелей, лежит на столе для готовки; вокруг неё россыпь из остатков окна. Сумасшедший заливистый ветер подбрасывает занавески и скидывает в кабинете что-то из оставленных бумаг. Не рвусь поднимать их – рвусь закрыть пустующую раму.

Что бы сделал Гелиос? Унёсся бы (да, несмотря на заносчивый колотящий дождь) в домик прислуги или гараж за чем-нибудь из инструментов и какой-нибудь фанерой.

Я выталкиваю мокрую, и от того ещё более тяжёлую ветвь, случайно колю пальцы об осколки, следом стряхиваю их в оставленную на сушилке миску и лужу забрасываю тряпками из обслуживающего шкафчика. Спустя сколько-то мгновений раздумий приходится выдвинуться по возможному пути супруга.

Едва прячась от огромных каплей, я подбегаю к оставленным распахнутыми гаражным дверям. Право, ничего не предвещало непогоды и такого разгула в небе. Взираю на презрительную и презирающую свору туч, и те раскалываются пополам стремительно несущейся молнией. Грохот опоясывает территорию дома Солнца и все пустыри близ.

Давно позабытый страх велит ощетиниться и спрятаться под крышей. Босые ноги – грязные, с налипшим на щиколотках песком – хлюпают по воде; неровности пола блюдцами набирают ревущий дождь.

Небо продолжает рыдать, и вдруг ещё большим отчаянием набираюсь я.

Всё ли хорошо с Гелиосом? Успел ли он доехать до запланированного места или остановился где по пути? Переждал ли он ливень или не застал его вовсе? А если песочные тропы размоет...как он сможет вернуться?

Я, набрав полную грудь тоски, тяжело вздыхаю и рвусь наконец запереть гаражную дверь. С лязгом металла небо вновь рассекает золотая полоса.

Попутно с найденными инструментами находятся и заметки/черновики отправленных некогда или должных стать таковыми в будущем писем. Тот, чьему перу принадлежат откровения, рассказывает о жизни дома Солнца. И бумага на верхушке стопки – самая свежая – пускается в повествование: господин и госпожа стали друг другу теплы и приятны; господин и госпожа пропадают вечерами в саду, а утро проводят за работой в кабинете; господин более не воротит взгляда от свалившейся на его голову девчонки, а госпожа более не стесняется вечного мельтешения мужчины; господин следует за госпожой, и они звонко смеются; госпожа теплится в объятиях господина, и они имеют ласковое друг с другом обращение. Теперь дом Солнца обрёл хозяйку воистину и клан Солнца воссияет по-новому.

Кому могли быть направлены все эти слова? Кто смел так нагло выворачивать происходящее внутри стен нашего дома..?

Я ворошу измятые листы и нахожу одно из первых писем, относящееся к моему прибытию: господин и госпожа много разговаривают, но держатся отстранено и холодно, их брак — фикция и обман, быть связаны такие разные сердца не могут и не смогут.

И вот я встречаюсь с ответным посланием. Надпись на конверте велит уничтожить содержимое после прочтения, но воля любопытного исполнена так и не была. Этот некто даёт поручение – чтоб ему пусто было, Гумбельту! – следить за климатом дома, за всем происходящим и сообщать о любых изменениях; малейшие конфликты или опасения – вскрывать, применение силы – обнажать, о непочтительном поведении – докладывать; и прочее, и прочее.

Кто же явился таким явно мне сопереживающим..? Вот только напрасно! Человек не знал настоящего Гелиоса – мудрого и терпеливого.

Заставивший стены дрогнуть гром совпадает с раскрытым именем: я наблюдаю в конце письма-просьбы-указания: «Хозяин Монастыря».

Всё валится из рук и схваченные попутно инструменты вместе с тем.

Он ни на мгновение, ни на единую секунду наших разошедшихся по жизни путей не оставлял меня взаправду. Я позабыла о ранившем некогда человеке, а он всё это время бессовестно наблюдал. Не за покупателем...за товаром.

К утру небо утихает.

Я затираю полы и вышвыриваю осколки, обрезаю раненные кусты и подравниваю пострадавшее дерево. Пучок пыли встаёт на горизонте, когда я встаю на стол с куском найденного кривого брезента и молотком. Бросаю всё и бросаюсь на улицу.

Дорога вязкая и, несмотря на (как ни в чём не бывало) палящее солнце, непримиримая: автомобиль прыгает по ухабам и швыряется грязью в разные стороны. Близ гаража транспорт замирает, и оттуда (первым, что удивительно) выбирается Гумбельт. Служащий уносится в свою каморку, где ему ещё предстоит столкнуться с величайшим удивлением: разобранными и разбросанными уликами-письмами.

Гелиос покидает припаркованный транспорт и устремляется ко мне.



Кристина Тарасова

Отредактировано: 30.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться