Душу свою я спас

Размер шрифта: - +

Душу свою я спас

Она бежит ко мне на встречу — яркая, как звездочка. Белокурые волосы спадают до самой талии, делая ее похожей на богиню. Она моя богиня. Моя Люцида. Рваные колосья пшеницы трепыхаются на ветру, едва касаясь обнаженной кожи. Такая хрупкая, что любой захочет ее обидеть. Но не сможет. Потому что есть я. Люцида врезается в меня с глухим стуком и тут же жадно обхватывает за шею, будто бы я могу уйти. Будто бы она сможет меня удержать. Отрываю ее от земли и принимаюсь кружить. Она смеется, когда трава задевает открытые щиколотки, и этот смех навсегда заставляет меня забыть о других женщинах. Навсегда.

-Талионис, где ты пропадал, друг? - ласково выкликивает она. Слово «друг» острым лезвием касается моего сердца и я понимаю, что забылся. Ставлю ее на землю и отхожу на более приличествующее расстояние, как друзья. Брови девушки взлетают, а в изумрудно-зеленых глазах появляется виноватое выражение. Я так хочу сказать ей, что она не виновата, но не могу. Потому что это не так.

-Милая Люцида, я был за морем, поглядел на мирскую жизнь и даже сделал выводы, - стараюсь держаться крепко, не выдать, - Как там маминька? Привез ей сувениры, посуду крашенную, - указываю за спину, где на широкой лямке висит котомка. Я вновь вижу на ее лице замешательство и порываюсь прижать и успокоить, но остаюсь на месте. Только в своих мечтах можно позволить себе подобное.

-Твоя маминька при дворе нынче служит, и живет там, - я скрежещу зубами и едва заметно сжимаю кулаки.

-А как же братец, Либертас? - Люцида усаживается на траву и обхватывает руками тощие коленки. А я стою. Смотрю, как на ее волосах скачут солнечные блики. И жду.

-Погиб, - тихо выдыхает она. Я чувствую, как немеет рука, перехватившая тонкий колосок золотой пшеницы. Мой младший братец, которого я не уберег. Волна быстро отступает и появляется вежливое любопытство.

-Звери задрали? - Либертас никогда не умел охотиться и я знал это. Знал, когда бросал свою семью на волю ветров и благословенного Юпитера. Замечаю, как она начинает дрожать. Солнце еще не покинуло зенита, а ветер тихонько обдувает теплым морским воздухом. Она боится. Возможно, меня.

-Волчье Заклание, - шепчет она еще тише. Мне невыносимо хочется обрушить мир и только эта хрупкая девчушка заставляет не делать этого. Только для нее должны существовать небо и лесные озера, поля и равнины, горы и реки. И я говорю ей это, аккуратно убирая прядь волос с ее лица за ухо. Замечаю, как блестят ее глаза, влажные, но недостаточно, чтобы слезы вырвались на бледные впалые щеки. Этого должно хватить, чтобы никогда впредь не считать Люциду своей.

...

Я нахожу свой дом на окраине деревни. Прогнившие доски вот-вот готовы свалиться в серую пыль, что покоится у их подножия. Подхожу ближе и понимаю, что это никакая не пыль. Присаживаюсь на корточки и аккуратно растираю ее между большим и указательным пальцем. На коже остаются черные разводы. Это пепел. Поднимаюсь в полный рост и оглядываюсь. Все кажется спокойным, за исключением стайки тощих уток, с громким кряканием вылетающих далеко над лесом. Я успокаиваюсь и с опаской дергаю на себя дверь. Деревянная ручка остается в моей ладони, а потом приглушенно бряцает. Вверх взвиваются  лоскуты серого пепла и я чихаю. Бросив все предосторожности, пинаю дверь ногой и она распахивается. За густой паутиной можно разглядеть старенькую потрепанную мебель: столик у занавешенного истлевшей тканью окна, голую деревянную кровать и пару ящиков, которые я когда-то давно сколотил по просьбе матери. Вместе со мной в комнату входит и солнечный свет, окутывая все серебристым мерцанием. Снимаю с плеча котомку и ставлю на пол. Прорвавшись через липкую паутину, бухаюсь на кровать. Меня окутывает пыль и я еще долго смотрю, как она оседает. И так всегда. Быстрые вспышки, а потом долгое мучительное ожидание, венчаемое спокойствием и умиротворенностью. Кроме Люциды. Она всегда со мной. Всегда во мне.

...

Оказывается, люди помнят меня. Расплывшись в улыбке, шагаю к кромке леса. Чувствую, как сводит скулы, но продолжаю ухмыляться. Новенький блестящий топор с крепкой рукояткой удобно лежит в руке. Примечаю молодой дуб с кудрявыми листьями и делаю зарубку. С каждым ударом по рукам пробегает приятная дрожь, а в голове выстукивает свой особый ритм вперемежку со словами: Люцида не моя. Люцида не будет моей. Люцида любит Либертаса. Либертас мертв. И она мертва. Почти. Маминька не простит мне ухода. А соседи боятся. Они меня помнят.

Вот я проламываюсь сквозь невысокие кусты колючего шиповника. Братец крадется позади. Я останавливаюсь, а он неуклюже врезается в мою спину и тут же принимается шептать:

-Талионис, что там? Медведь? - я шикаю на него и напряженно вслушиваюсь. Мягкие лапы с едва уловимым шуршанием касаются опавших листьев. Обходят справа. Охотничьи инстинкты подсказывают убраться с дороги зверя и добровольно отпустить, но я буду не я, если соглашусь. В последний момент отталкиваю Либертаса и сам падаю на землю. Комок густой шерсти всем весом наваливается на мое тело, залепляя глаза, а ладонь непроизвольно разжимается, выпуская единственный шанс на спасение - нож. Мальчишка заливается криком и мне кажется, что он в опасности. Дышать становится нечем, а зверь продолжает рвать мою одежду, оставляя на коже глубокие порезы. Но я совсем не чувствую боли, только отчаянное желание защитить брата. Левой рукой вцепляюсь в глотку животного, одновременно не давая желтым зубам добраться до моей, а правой — судорожно ощупываю траву и листья, ища хоть что-то похожее на оружие. С каждым ударом сердца зверь становится свирепее и, в какой-то момент, с силой отвешивает лапой по моей щеке. Что-то горячее дорожками сползает к уху, собирается в нем лужицей, а потом, переполнив край, вытекает на землю. Звуки приглушаются, но легче от этого не становится. Либертас громко, со свистом, вдыхает и я представляю себе его посиневшее лицо, с раздувающимися, как меха, щеками. Онемевшие пальцы натыкаются на холодное лезвие ножа и я пытаюсь обхватить его. Фокусирую взгляд на раскрытой пасти, в долю секунды замечаю, как желтая пена кусками спадает на мою изодранную грудь. Глубоко вдыхаю. Омерзительный запах падали ударяет в ноздри и я рефлекторно поднимаю руку, чтобы зажать нос, но вместо этого с удивлением обнаруживаю, что между пальцами неуклюже зажат гладкий металл. Перехватываю рукоять покрепче и ожесточенно бью тварь в бочину. Она взвывает. Протяжно и жалобно. Вытаскиваю лезвие и вновь пробиваю пушистую шкуру немного выше. Задние лапы дергаются, оставляя на моих ногах длинные глубокие порезы. Тут я осознаю, что не слышал брата уже дольше минуты. Мышцы напрягаются, отчего кровь из ран начинает бить фонтаном. Пытаюсь оттолкнуть от себя жадные челюсти, настырно претендующие перегрызть мне горло. В какой-то момент, зверь запрокидывает голову, чтобы нанести свой смертельный удар, но я оказываюсь быстрее и всаживаю нож по самую рукоятку, в то место, где по моим предположениям должна быть шея. Тварь издает булькающий звук и, вперемежку с желтой пеной, на меня выплескивается бурая, почти черная, кровь. Упорно, дюйм за дюймом, скидываю кабаноподобную тушу и обессиленно падаю на живот. Подтянув под себя руки и ноги, встаю на четвереньки и полуслепо ползу в ту сторону, где должен быть Либертас. Хватаю его за прорезиненный сапог, пару которых выторговал для него на рынке всего за несколько дохлых мурисов, и начинаю трясти. Налипшие клоки шерсти мешают видеть его лицо и, потому, утираюсь краем разодранного рукава, размазывая по щекам что-то густое и пахнущее металлом. Его губы иссиня-черного цвета открыты лишь наполовину и, судя по широко распахнутым глазам и хриплому звуку, он все еще пытается вдохнуть. Подползаю ближе и едва не падаю на него, стараясь принять упор. Стоя на коленях, ритмично надавливаю на грудь брата. Раз-два-три... Раз-два-три... Дыши, давай, дыши... Его рука тянется к шее, будто показывая мне, что не так, но я не понимаю и продолжаю давить. Раз-два-три... Раз-два-три... Пальцами зажимаю ему нос и, набрав в грудь воздуха, впускаю в него. Он начинает кашлять. Выпученные глаза дико вращаются и я чувствую, как под моими руками расслабляются мышцы, превращая его в тряпичную куклу. Припадаю залитым кровью ухом к тому месту, где должно быть сердце, но ничего не слышу. Пустота. Раз-два-три... Бейся, сердце... Ты ведь сердце, ты должно стучать, должно разгонять кровь. Давай. Раз-два-три... В бессилии начинаю колотить кулаками по опустевшему телу, глаза начинает щипать. Либертас неожиданно садится, а мне в лоб ударяет что-то маленькое, но острое. Обиженно потираю ушибленное место, но ощущаю, как губы непроизвольно расползаются в улыбке. Он кашляет, а из глаз вышибает слезы, но я пытаюсь его обнять, пачкая собственной кровью. Так мы лежим еще около часа. Молча давясь друг другом. Молча, но понимаем, что только так можно выразить свою радость. Он встает и, слегка покачиваясь, протягивает мне сухую ладошку. Хватаюсь одной рукой за колючий кустарник, а другой — за его руку и с усилием встаю. Перед глазами мутно, все кружится в каком-то цветном калейдоскопе. Опершись на плечо брата, грузно шагаю к поверженному зверю. Либертас начинает смеяться, по-детски заливисто, и я тоже улыбаюсь. Густой комок слипшейся шерсти, местами испещренный черно-бурыми пятнами крови и грязи, больше не кажется опасным. Я наклоняюсь, чтобы перевернуть тушу и меня клонит вниз. Братишка вовремя хватает меня за рукав и не дает упасть. Вместе мы опрокидываем тварь, а потом долго разглядываем. Крупный самец рыжего люпуса.



Елена Ласт-Сумерка

Отредактировано: 08.10.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться