Два слова о любви

Размер шрифта: - +

16.3

Мама устроила молчаливое давление. Он была похожа на взъерошенного боевого воробья, со своими насупленными бровями, сурово сжатыми губами и молчаливым бойкотом. Таня первые дни посмеивалась - её непостоянная мама долго не дуется. Помолчит, посердится да и забудет.
Словами мать Таня не затрагивала, хотя хотелось что-нибудь ляпнуть, пошутить про этот её взъерошенный вид, но помалкивала, надеясь, что та пересердится, и всё станет как прежде. Но то ли мама вдруг стала взрослой, то ли уж очень Танино упрямство было ей поперёк горла, но ничего не становилось как прежде - утром она уходила пораньше на работу, чтобы не встречаться ни с кем за завтраком, вечером приходила и сидела, уставившись невидящим взглядом в телевизор. Видно же было, что не смотрит, не интересуется тем, что творилось на экране, но лишь бы глаза не поднимать на домочадцев, пряталась в телевизоре. 
Таня встревожилась. Молча переглядывалась с бабушкой, но  та только пожимала плечами - мало ли какая шлея под хвост попала? Как-то попробовала Таня подойти к маме и заговорить. Сначала утром, до работы, но  мама быстро выбежала на улицу, лаже забыла взять зонт. Потом вечером попробовала когда мама что-то впопыхах, не садясь пыталась съесть. Но та молча сбежала к телевизору. 
Тогда Таня специально подстерегла мать, когда та выходила из ванны. 
- Мама! Давай поговорим!
Но мама, поняв, что оказалась в ловушке, неожиданно довольно грубо отпихнула Таню своим маленьким и острым плечом, и умчалась в свою комнату. Вот этот её поступок заставил забеспокоиться уже не на шутку.
А однажды, когда Катюша потянулась к бабушке Томе, щебеча что-то на своём смешном детском языке, та отстранила девочку и ушла из комнаты. Это произошло на глазах у Таня, и она не выдержала, присев, обняла ничего не понимавшую Катю и расплакалась. Дочка, видя слёзы самого дорогого человека тоже разревелась. У Тани всё в груди рвалось от жалости к ребёнку,  а может и от жалости к себе - очень это больно, когда мать пренебрегает тобой, а особенно твоей кровинкой, твоей маленькой радостью, напоминанием о большом и светлом, чего в жизни уже не будет.
Плакала и думала: "Неужели придётся согласиться? Неужели всю жизнь придётся варить борщ это гадкому дяде Гоше? А он, не вытерев жирного борщевого блеска с губ ещё и целоваться полезет?" Тане так ярко представилось, как он одной рукой подносит ко рту ложку, а другой - лезет ей по домашний халатик. И его рука ползёт вверх по её ноге, а Гоша смотрит на Таню снизу вверх и улыбается такой похабной улыбочкой. И к губе его приклеился листок петрушки...
Плечи непроизвольно передёрнулись, и Таня отчаянно шмыгнула носом. Да так, что Катюша испугалась и заревела ещё громче.
- Танечка, детка, - бабушка тяжело дышала, зайдя в кухню. - Что приключилось?
Таня подняла на неё заплаканные глаза и только головой покачала. Сказать ничего не могла, давясь рыданиями. Бабушка покрутила туда-сюда Катюшу, и не увидев смертельных ран, присмотрелась к Тане.
- Что, Томка опять? 
Таня только кивнула, сдерживая прыгающие в рёве губы.
- Эх, девки! - Бабушка погладила голову внучки, а правнучку взяла за руку и повела в ванную со словами: - Пойдём, Катюша. Тебе пора уже мыться да ложиться в кроватку. Пойдём, голубушка. А мама тут побудет, успокоиться.
***
Теперь вечерами, уложив Катюшу, Таня забивалась лицом в душную мякоть своей подушки и плакала. Чтобы не слышал Вовка, учивший уроки в проходной комнате, и чтобы не разбудить дочь, закусывала угол наволочки и отчаянно ревела. О своей неказистой судьбе, о судьбе своей дочери-безотцовщины, о своей обречённости на нелюбимого и противного мужа. Чуткое бабушкино ухо иногда улавливало этот скулёж, и она заходила к Тане, присаживалась рядом и гладила по спине, как маленькую. Гладила и ничего не говорила. И от этого становилось только тревожнее: что это значит? Почему она молчит? Не поддерживает ли мать? 

С чувством обречённости становилось всё труднее бороться. Уже не отвлекала работа, и даже дочери не всегда удавалось отвлечь Таню от тягостного выматывающего чувства. Даже хозяйка заметила и с интонациями заботливой мамочки спросила:
- Танюша, что ты какая-то невесёлая? Всё ли у тебя в порядке? 
- Да,  всё хорошо, - улыбаясь через силу занемевшими от ночных слёз губами. А на что тут жаловаться? Что замуж зовут, а она не хочет? Оксана Васильевна точно не тот человек, который её поддержит в этом вопросе.
- А то смотри мне, Танюша, - улыбаясь, погрозила пальчиком хозяйка, и будто шутила, но Таня слышала едва прикрытую угрозу, - я не очень люблю перемены в жизни.
Душа рвалась от вины и обиды, боли и непонимания. И Таня снова и снова плакала по ночам.

***
- Пора, Лола. Я билеты уже купил. Завтра выезжаем, - Глеб посмотрел на по-детски скривившееся лицо сестры.
- Я не хочу! - сказала она капризно. - Давай останемся!
- Ло-ла! - сказал Глеб раздельно и строго. - Тебя там твои квартирантки заждались.
Сестра скривилась - мама звонила почти каждый день, а первое время - так и в самом деле каждый, а то и по нескольку раз. То, что там происходило, не могло не позабавить. 
Маме пришлось взять отпуск, чтобы справляться с квартирантками. Для неё, несчастной, это был стресс. И то, что пришлось брать за свой счет, и то, что с квартирой и её обитателями было так много возни. Первые дни она звонила Лоле по каждому пустяку, и всё, о чём она говорила, оказывалось если не драмой, то трагедией мирового масштаба. Это здорово поднимало самооценку самой Лолы - она-то справлялась со всем этим без посторонней помощи и на счёт раз-два.
- Дочь! Это ужасно! – звонила мама в девять утра. – Все разошлись, а посуда не мыта! Некоторые даже не убрали свои постели!
Лола с философским спокойствием выслушивала этот эмоциональный монолог и, меланхолично смотря в потолок, отвечала по порядку:
- Посуду помой сама, а постели не трогай, придут – сами уберут или сразу спать завалятся.
- Лола! Это невозможно! – звонила мама в час дня. – Неужели нужно варить такую огромную кастрюлю борща? Здесь же шесть литров!
На заднем фоне звякала крышка кастрюли.
- Мама, борщ или суп – самая простая основная еда. Свари большую кастрюлю, и ты дешево и сытно прокормишь всех девчонок, а остальное они сами уже себе приготовят: кто кашу, кто яичницу, кто-то картошки себе пожарит. Чаю завари большой кофейник, тот, старый, на литр. Или компота свари литров десять.
- Лола! Это кошмар! – звонила мама в десять вечера. – Этот унитаз похож на… не знаю на что! Его что, каждый день мыть теперь?
- Нет, мам, дважды в день: утром и вечером. Раковину можно и один. Если нет дождя, в прихожей вечером просто подмети полы, а если на улице грязно, то нужно пол там нужно вымыть. Ну и с веником каждое утро по всей квартире стоит пройтись.
- Лола, да ты шутишь… - возмущалась уставшая за день мама. Она уже была не столь эмоциональна, говорила тихо и печально.
- Нет, мам, не шучу. И на кухне приберись – плиту помой, протри все вертикальные поверхности. Средство и тряпка в ванной на окошке.
- Лола, я в панике. Как ты с этим справлялась?
- Мам, да это не сложно, чего ты? – удивлялась Лола. – Ты звони если что. Ага?
На следующее утро мама звонила с новым «ужас! ужас!», и Лола снова ныряла в философское спокойствие и объясняла, как звонить слесарю, и что ждать его нужно в течение дня, а не двадцать минут, и что да, ему нужно будет заплатить, и что стиральная машинка работает много, и да, накручивает изрядно электричества. Глеб,  часто слышавший эти разговоры, ухмылялся, понимая, что мама проходит экстремальный квест, меняющий и её восприятие бабушкиной квартиры, и Лолкину роль в жизни семьи. И сам проникался уважением к сестре за её организаторский талант и умение ладить с людьми.
Потом звонки стали реже - мама то ли втянулась, то ли обиделась на дочь, которая сбросила на неё все свои обязанности. Голос у неё теперь всё время был уставший и какой-то потерянный.
- Она просто не привыкла. Или не любит общаться, - говорила в такие моменты Лола с тем же философским спокойствием, когда нажимала отбой на телефоне. Вот и сейчас протянула:
- Глебушек, пусть мама сама там управляется! Я тут останусь, у тёти Али!
Тётя Аля дипломатично молчала, помешивая кофе в чашечке.
- Лола, нам надо ехать! - настаивал Глеб.
Она закатывала глаза к потолку и тяжко вздыхала. А брат продолжал наступление:
- Нужна ли ты здесь? Подумай сама!
- А чем так вкусно пахнет? - в гостиную влетел Ромка и бухнулся на стул. - О, коржики! Тёть Аль, я вас люблю! 
Послал тётке взгляд влюблённого щенка и стал запихивать печенья в рот одно за другим. Свободной рукой лихо наливал чай в самую большую чашку.
- Это не я, это Лолочка пекла. По моему рецепту, - промолвила Алевтина Львовна.
Ромка  удивлённо вытаращился и даже вытащил изо рта последний кусочек, чтобы внимательно осмотреть его со всех сторон.
- А так и не скажешь, - пробормотал немного невнятно. А когда прожевал, добавил: - Всё, Лолка, если ты освоила эти коржики, то можешь считаться совершеннолетней и сразу же выходить замуж!
- Я и так совершеннолетняя! - заявила Лола, заигравшаяся ролью маленькой девочки в разговоре с Глебом, не смогла сразу выйти из роли маленькой девочки и повелась на провокацию.
- Значит, замуж? - уточнил активно работающий челюстями Ромка, забрасывая ещё несколько хрупких коржиков в рот и нагло лыбаясь.



Женя Жош

Отредактировано: 02.01.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться