Двуглавый орёл на руке

Размер шрифта: - +

Двуглавый орёл на руке

Чёрных дней череда.

Солью слёз мстит вода

Тем, кто жил кое-как.

Быть может, это горе нас соберёт в кулак.

Алиса - Звери

  

  

  

  Мерно стучали колёса, обозначая стремительное движение старого поезда вперёд к туману серой столицы. За тонким оконным стеклом клубился тёмный, подобный смогу пар, и такая же тёмная ночь спешила поглотить в себя пар. Это будет происходить до тех пор, пока она километр за километром не превратится в белую и туманную... Яркой молнией сверкнул на соседних путях скоростной экспресс, каждые сутки снующий между крупнейшими городами Европы, заставляя проснуться тех, кто так неосторожно заснул лицом к окну и забыл опустить плотную штору. Эдуард тихо вздохнул, он и был бы рад выключить тусклую газовую лампу, покачивающуюся в такт поезду над столом, и уснуть, да только чувство тревоги, поглотившее весь разум, не давало ему покоя. Где-то впереди пронзительно засвистел переезд, предупреждая ночных путешественников о приближении поезда. Испугавшись этого звука, тело неосознанно напряглось, а по спине, вслед за холодным потом, поднялись к шее мурашки. Звук этот будил самое худшее, что есть в человеке - память.

   Он был один в двухместном купе, и никто - слава Богу - никто не мог увидеть гримасу, до неузнаваемости исказившую молодое лицо. Эдуард вновь злился: на свою глупость - так некстати изменившую его жизнь, на правду - за которую многие ученые продались бы в добровольное рабство, на реальность - иррациональную для него, но подлинную для любого живущего в ней человека. Клеймо на правой руке, на том месте, где раньше были наручные часы, напоминало о своём существовании. Даже через слой тонких будто плёнка, эластичных бинтов, оно воспалялось от малейшего соприкосновения с воздухом. Хотелось бешеным зверем вцепиться себе в руку и, сорвав гипс с бинтами, ногтями, перочинным ножом или наждачной бумагой, до мяса кости скрести по отвратительно-чёрному двухголовому орлу в попытке избавиться от клейма предателя. Предателя чужого государства.

   Нервы за последний год растрепались до состояния полнейшего несостояния, их можно было спокойно штопать как носок с помощью перегоревший лампочки... И удивляться тихому и полному безнадежности смешку, переходящему в тихий стон, мог только внутренний голос разума. И вот зачем он сейчас едет в бывший когда-то таким родным Петербург? Ради призрачной надежды вернуться в родной мир? Ради спасения своего мира от возможных захватчиков? Ради возвращения к спокойствию своего мира? Или он выбрал такой извращённый, даже безумный способ самоубийства, чтоб никто не смел назвать его трусом... Бесполезно. Он стал трусом, когда сбежал при первой же возможности, испугавшись боли, и какой - незначительной, по сравнению с той, какую испытал, сдирая раскалённые добела часы. Хотя нет, трусом Эдуард был с самого начала своего существования. Трусом и паразитом, от малейшей опасности прятавшимся за мамину юбку и за отцовские деньги, а ещё глупцом, ушедшим в фантастику и верящим всему, что скажут по телевизору важные дядьки в пиджаках.

  Поезд качнулся. Поворот оказался слишком резким для старого, работающего ещё без применения насыщенного угля паровоза, который начал как бы через силу притормаживать. Сейчас часть вагонов отцепят, а локомотив сменит направление... Так странно, в родном мире такое проделывалось лишь с поездами дальнего следования, и то, только чтоб добраться до крупных городов, а здесь в каждой электричке вагоны из разных деревень, а в каждом поезде - из разных городов. За окном вместо темных лесов и полей появился сложный механизм, именно с его помощью рабочие незаметно для спящих пассажиров разберут поезд на несколько других. Этот мир был завораживающим в своей необычности. Да, Эдуард не мог это не признать, но полюбить его он не смог бы - он познакомился с ним при не самых лучших обстоятельствах.

  Стало тихо, даже слишком тихо, когда поезд остановился. Рабочие полустанка - кажется, так называли узлы, где проводились все связанные со сменой направления вагонов работы - были на удивление аккуратными. Во внезапной тишине мысли звучали еще отчётливее, будоражили утомленное сознание, и практически сразу Эдуарду перехотелось рассуждать дальше. Мысли приносили с собой боль... а её в жизни теперь было более чем предостаточно. Быстро уснуть получилось куда проще, чем казалось при посадке в гудящий и шипящий поезд, стоило только прикрыть глаза и откинуться на тонкую подушку, точно такую же как в поездах родного мира. Сознание начало ускользать, окрашивая внутреннюю сторону век рисунком цветных узоров.

  В тёмном коридоре не было места, чтобы спрятаться, а надеяться на слепоту агентов так называемой контрразведки было глупо. Вообще надеяться на что-то, помимо собственных сил, как уже понял Белых, попросту бесполезно. За дверью раздались тяжёлые шаги, они грохотом отдавались в ушах. Эдуард, поддавшись накатившей грозной волной панике, метнулся к окну, точно так же, как в тот, первый раз. Пропасть улицы всё так же манила своими огнями и, ощетинившись острыми углами зданий, угрожала нелегкой смертью... Всё вокруг смазалось, слилось в единый фон, а булыжники мостовой внезапно стали так близки и теперь по своей остроте не уступали пикам. Шум лопастей где-то над головой, его собственное тяжёлое дыхание и пожар пробирающей до костей, острой нарастающей боли, тонкая линия парапета словно сужалась ещё сильнее, грозя скинуть неудачника вниз.

  Осознанные сны - единственный подарок этого мира, не сразу восставший против своего обладателя, только недавно начал приносить боль, слово бы в мозг загрузили вирус, заставляющий видеть во снах только страшные воспоминания. Тёмный и мрачный силуэт города, раньше прекрасного и всем сердцем любимого, теперь грозной громадой нависал над сознанием, грозя с лёгкость поглотить Эдуарда. Резкий порыв бокового ветра, разгоняющего парусные корабли до невиданных скоростей, стащил с парапета, и беспощадно бросил вниз, на пики, камни... Белых открывает глаза и, уставившись в потолок невидящим взглядом, хрипло дышит. Он жив - по счастливой случайности. Когда он сбегал, не его снёс порыв ветра, а офицера, шедшего по парапету следом. Поезд все так же мерно покачивается, вот только за окном сквозь Петербург - окутанный туманом и смогом боевых крейсеров, готовых отразить любую возможную атаку единственного соседа - уже алеет рассвет... Сердце перестаёт биться в бешеном темпе, уже понятно, где сон, а где явь. Эдуард уже давно пожалел, что не умер тогда такой лёгкой смертью, а как питбуль держался зубами за ниточку жизни. Держаться, по сути, было не за что, только помощь "доброжелателей" и череда случайностей, нелепых, иногда просто глупых, позволили ему слиться с этим странным миром, и продолжать жить с огоньком надежды на возвращение.



Варвара Брагинская

Отредактировано: 06.10.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться