Эдельвейс. White Foam.

Размер шрифта: - +

Глава 1

   Небо роняло крупные, похожие на гусиный пух, хлопья снега. Их танец по своей неторопливой красоте напоминал фуэте балерин Мариинского театра. Подхваченные ветром, снежинки летели над городом, оседая на перилах моста и оконных карнизах, падая в талые лужи, забиваясь под одежду прохожих.
   Закутавшись в теплый вязаный шарф до самой фуражки, по мостовой шел незнакомец. Он зябко передергивал плечами - старая, видавшая виды шинель, не спасала от зимнего холода. Человек торопился. По тому, как болталась на нем одежда, можно было определить, что незнакомец болезненно худ. Он и правда чувствовал себя изможденным и ослабленным, но не позволял многолетней усталости взять над собой вверх. Его порывистые движения словно бросали вызов окружающей непогоде, словно говорили: «Нас не так просто убить». Каждый шаг давался ему с трудом, но человек упорно шел вперед. Надежда еще теплилась внутри него огоньком восковой церковной свечи освещая, казалось бы, безнадежный, непроглядный, опустившийся над Россией мрак...
   Подмышкой незнакомца раскачивалось довольно странное сооружение, завернутое в плотную, какую используют для почтовых бандеролей, бумагу и туго обмотанное бечевкой. Знакомый поворот - и вот уже привычно скрипят ступени черного входа, почему-то напоминая о душистом деревенском амбаре в Оксинино. На секунду показалось, что это не снежинки кружат над его головой, а легкие детские, цветные осколки памяти. Побег из родительского дома с другом детства Еремой и другими мальчишками, игра в казаки-разбойники и прятки возле амбара. А как это здорово - забраться на шаткую лестницу. Ту, что ведет на чердак и где пахнет прелыми осенними листьями и грибами! Как это вкусно и сочно - выбрать особенно круглый и крепкий малиново-желтый фрукт и громко (иначе просто нельзя!) хрустеть, обливаясь сладким яблочным нектаром. А потом скатиться в охапку душистого сена и бежать кормить диких уток в пруду. Или гоняться по аллеям, поднимая тучи рыжей листвы и хором ругать Ивана Васильевича Кислякова, соседа по усадьбе, за то, что он опять ставит капканы на зайцев...
***
   Шенгелова Вера Николаевна перечитывала ломкие, пожелтевшие от времени письма. От некоторых еще исходило слабое благоухание вербены и гиацинта. Она могла читать их почти без слез, погружаясь в воспоминания с печальной улыбкой. Но душистому цветочному аромату в который раз удалось разбередить ей душу и соленые капли вновь катились из глаз, оставляя мокрые кляксы на бумаге. На резном ореховом столике в беспорядке лежали они - свидетели безвозвратно ушедшего прошлого: старинные альбомы в сафьяновых переплетах, фотографии нарядных людей, миниатюры, театральные программки, бальные книжечки... Каждая записка, каждый рисунок в альбоме, каждое письмо пронизано атмосферой того времени, ярким светом радостных переживаний. Это как тонкая невидимая паутинка в воздухе, как ласковое прикосновение августовского солнца к лицу: когда ты уже знаешь, что скоро повеет сыростью и зашелестит червонный листопад, а пока горят еще хризантемы на клумбах в саду, и воспоминания об ушедших вакациях слишком свежи, а потому горчат на губах привкусом ностальгии. Сколько же этих писем! Сжечь, сжечь всё, во избежание разоблачения! Не за себя страшно, а за тех, кому переписка эта сможет еще навредить. Вера Николаевна взяла пачку писем и принялась аккуратно складывать их в маленькую железную печь у окна.
   «Chere et excellent amie...» - Рука дрогнула и девушка, обливаясь слезами и затаив дыхание, в последний раз решила перечитать их переписку с милой кузиной, несмотря на то, что итак знала ее наизусть. Знала... Но хранить в памяти дорогие слова - это одно, а читать их - совсем другое. Память может подвести, переврать, приукрасить, а слова - вот они, выведенные аккуратным почерком Аннушки. Несколько лет назад ее рука лежала на этом листе бумаги, ее брови хмурились, обдумывая слова, а губы улыбались, вспоминая шалости. В этом скромном клочке бумаги ещё звенит нежный голос любимой кузины, приободряя ее сейчас и печаля. Вера Николаевна вспомнила привычку Аннушки во время письма накручивать прядь волос на указательный палец, не оттого ли в написанных ею словах хвостики прописных букв «у», «д», «в» были всегда немного вытянуты по сравнению с остальными буквами?

   "Chere et excellent amie... Помнишь, так когда-то начинали свои письма наши прабабушки? От этого французского обращения веет старинными менуэтами эпохи Ренессанса, сказкой про Спящую Красавицу и принца Дезире, разбудившего ее поцелуем... Я поделилась размышлениями с Никитой, а он заявил, что в девчоночьих головах слишком много розовой романтической чепухи, а у него самого это выражение ассоциируется с высохшим яблоком, пыльным кринолином и кроличьей лапкой на цепочке. Я знаю, чему ты сейчас улыбаешься! В Семеновском, нашей усадьбе, на чердаке мы нашли огромный сундук с черепаховой крышкой. Ты, как самая любопытная из всех нас, первая в него заглянула. Помнишь, ты говорила, что непременно найдешь в нем клад времен Иоанна Грозного, а нашла груду сушеных яблок..."

   "И пыльный кринолин французской марки chere amie". - Вспомнила Вера Николаевна. – "Мы с Annette частенько потом использовали этот самый кринолин для новогодних маскарадов".
   «Но сегодня, - продолжал завиваться бисерный почерк Annette, - распустилась весна и деревья потеряли ледяную свою прозрачность, зазеленели, родились заново. А воробьи и синицы (помнишь, мы готовили для них корм и мастерили кормушки?) не хотят улетать из нашего сада - сидят пушистыми шариками на ветках! Никита говорит, что это хорошо. Что в благодарность птицы будут уничтожать вредителей летом. А какие у нас вредители? Бабочка-капустница? Жук-короед? Но ведь и они живые существа. Ведь и на них смотрит Создатель с высоты небесной, зачем же уничтожать их нарочно? Пусть живут... А Олег Владимирович, ты должна его помнить, высокий блондин, выпускник кадетского корпуса, сказал мне, что раз уж я такая жалостливая, то он специально мне подарит на день ангела издание профессора N. «Про жуков и бабочек»...»



Элвира Фейз

Отредактировано: 21.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться