Эффект мортидо

Размер шрифта: - +

Глава 18. Тактическое отступление

Два с половиной пролета. Шесть десятков ступеней, растянувшихся до шести сотен — совсем как в ту, самую первую ночь, когда каждый шаг давался ему с трудом. Насмерть перепуганный и сбитый с толку Кристоф давно отстал и свет его фонаря затерялся во мраке — где уж немолодому слуге угнаться за вампиром? 
Веса тела на своих руках Герберт не ощущал, однако нести его все равно оказалось чертовски неудобно. Должно быть, сказывался недостаток нужного опыта. Руки одеревенели, проклятая лестница все не заканчивалась,  и, перепрыгивая через бесчисленные ступени, Этингейр умолял любую силу, которая согласилась бы его выслушать, о том, чтобы не споткнуться. Фон Кролок безучастно молчал, и юноше приходилось бороться с настойчивым желанием его окликнуть. Просто чтобы удостовериться — граф все еще «жив» и не испустил дух, не дождавшись исполнения своих же распоряжений. 
Герберт мог бы найти комнату поближе, однако страх и привычка гнали его тем путем, который он способен был проделать даже с закрытыми глазами. Свернув, наконец, в хорошо знакомый коридор, он буквально ввалился в свои апартаменты, мельком успев порадоваться тому, что дверь открывается внутрь и, чтобы ее распахнуть, достаточно хорошего пинка.
«Не туда, — стоило барону дернуться в сторону кровати, велел фон Кролок. — На пол».
— Что теперь? — почти падая на колени, выдохнул Герберт.
«Голова. Верни ее на место. Обеими руками, не сильно, но резко, до щелчка».
Слова доносились будто издалека, и юношу не оставляло кошмарное подозрение, что спокойный, лишенный даже намека на страдание голос никак не может исходить от этого изломанного тела. Что фон Кролок окончательно умер еще там, на лестнице, и последние несколько минут Этингейр выполняет несуществующие приказы, порожденные его собственным отказывающимся признавать истину разумом.
Трусливо отмахнувшись от этой мысли, Герберт обхватил голову графа ладонями и, закусив губу, потянул вниз и вбок: сначала осторожно, а когда понял, что это не сработает — сильнее. Что-то хрустнуло, и барон, не выдержав, тихонько заскулил от смеси отвращения и ужаса.
«Хорошо. Остались только раны. С вещами можешь не церемониться, — граф приоткрыл глаза и, очевидно, оценив перекошенное лицо подопечного, добавил: — Со мной, впрочем, тоже. Ниже шеи я все равно ничего не чувствую, но это ненадолго. И я предпочел бы, чтобы ты сделал свое дело прежде, чем регенерация сделает свое. Так что соберись».
— Я?! — сходу не заметив в комнате ничего подходящего, Этингейр решил, что когти послужат неплохой заменой ножу или кинжалу. — На себя сперва посмотрите!
«Временно не имею такой возможности».
Плотная, насквозь промокшая ткань рвалась с треском. Под пальцами Герберта что-то странно сдвигалось и проминалось там, где — он был уверен — ничего проминаться было вовсе не должно. И повсюду, куда бы ни упал его взгляд, была кровь —  застывала разводами на серовато-бледной коже, проступала из глубоких следов, оставленных чужими когтями, лилась из рваной дыры в левом боку. В багровых отсветах тлеющих углей повреждения фон Кролока выглядели еще хуже, чем показалось Герберту в темноте холла, и паника, которую юноша уже взял было под контроль, нахлынула снова.
— Какая ирония! Помнится, вы из научного интереса меня вскрыть хотели,  — плечи юноши затряслись от мелкого, беззвучного смеха, который, резко оборвавшись, превратился в сухие всхлипывания. — Господи, вы… на вас же… у вас тут сломано… все у вас тут сломано!!! А где не сломано, там разорвано! Да я почти вижу ваши внутренности!
«Познавательное, должно быть, зрелище».
— Идите к черту! — визгливо выкрикнул Этингейр. Словно отзываясь на его пожелание, фон Кролок дернулся раз, затем другой, по лицу его прошла судорога, и юноша быстро спросил: — Что?!
«Время вышло, — граф снова замер, однако от былой его отстраненной расслабленности не осталось и следа. — Теперь уходи. Все, что мог, ты уже сделал».
— Вы что, и мозг заодно сломали? Я останусь тут, пока вы не поправитесь! Мало ли, что может понадобиться, и вообще… — юноша взмахнул рукой, не зная, какой еще аргумент Их Сиятельство может посчитать достаточно веским.
Не мог же он признаться в том, что не доверяет. Не то миру, не то судьбе, не то самому фон Кролоку. Юноше казалось, что стоит ему уйти или хотя бы просто отвернуться, как граф самым подлым образом скончается. И это совершенно точно будет его, Герберта, виной. 
— Ваша Милость, чем помочь? — оглянувшись, Этингейр обнаружил замершего в дверях Новака. Мужчина был бледен настолько, что сейчас и сам едва ли отличался от покойника, однако голос его звучал твердо. В отличие от самого Герберта, Кристоф не метался, не причитал, не пытался немедленно узнать, что именно случилось, и весь его вид говорил о немедленной готовности исполнять приказы «хозяев», какими бы эти приказы ни были.
Пока Этингейр размышлял, что ответить, фон Кролок медленно повернул голову, внимательно глядя Новаку в глаза. 
— Как же так, Милорд? — тот сделал пару шагов вперед, и Герберт понял, что между графом и его слугой происходит некий диалог. — Да и некуда мне. На улице я аккурат к рассвету и околею, а в поселке ночью слугу вампирского кто ж на постой пустит? А даже если б и было куда податься, неужто, думаете, я вас брошу, когда вы… 
Постепенно волнение на его лице сменилось недоумением и смущением.
— Есть, как не быть, — как будто даже стыдливо пробормотал он и замолк, очевидно, вслушиваясь в то, что говорил ему Кролок. О содержании этой речи Этингейру оставалось лишь догадываться, вот только Кристоф с каждой секундой бледнел все сильнее, хотя, казалось бы, сильнее было уже некуда. Мужчина нервно переступил на одном месте, облизнул пересохшие губы, а затем, шумно выдохнув,  произнес: — Ежели оно поможет… то хоть бы и так. Значит, судьба  такая. И магии вашей мозгокрутной не надо, я и без нее…
Этингейр так и не понял, что произошло дальше, однако Кристоф, осекшись, подпрыгнул на месте и, спотыкаясь, почти бегом скрылся за дверью, позабыв на столе свой фонарь. Выглядело это так, будто Новак неожиданно получил увесистый пинок пониже спины.
«Как же вы мне надоели, — устремляя взгляд в потолок, проговорил фон Кролок. — Оба. Добрые самаритяне. Быть может, с тебя уже хватит на сегодня добрых дел, и ты просто оставишь меня в покое?»
— На что именно он согласился? — требовательно спросил Герберт.
«Как знаешь».
Спина фон Кролока выгнулась дугой, заскребли по полу бледные пальцы, длинные когти впились в паркет, оставляя царапины на полированном дереве, голова запрокинулась, открывая натянувшиеся до предела жилы на шее. Граф резко вдохнул — поднялась и тут же опала грудная клетка, — и изо рта его хлынули темные, густые потоки крови. Зрачки стремительно расширились, без остатка пожирая светло-серую радужку. 
Впавший в странное оцепенение, Герберт завороженно наблюдал за тем, как постепенно истончаются, исчезая, длинные борозды от когтей на груди, животе и боках графа, как начинают стягиваться края зияющей раны на его боку, а голая кость предплечья покрывается тончайшей, едва видимой сеткой мелких кровеносных сосудов. Тело вампира заново отращивало утерянную плоть, возвращаясь к исходному своему состоянию, однако не приходилось сомневаться, что процесс этот для Кролока сопряжен с чудовищной болью. Мышцы его мелко дрожали, вздулись, отчетливо проступив под кожей, переплетения вен, но с губ графа не сорвалось ни звука. Он лишь рвано дышал, глядя куда-то вверх, и эта безмолвная агония была гораздо более красноречивой, чем любые крики. И гораздо более жуткой. Особенно от осознания того, что фон Кролок, имея возможность отрезать себя от любых болевых ощущений одним лишь усилием мысли, проходил через эту пытку добровольно, не желая жертвовать скоростью в угоду комфорту. Вот только со скоростью все равно наблюдались серьезные проблемы. 
Слишком много — понял Герберт. Слишком много ран, слишком много раздробленных и сломанных костей. Это только то, что видно снаружи — и одному Богу известно, насколько недавняя схватка и неудачное падение повредили графа изнутри. Сила фон Кролока проливалась, словно вода в сухой песок, рассеивалась, устремляясь ко множеству целей, на каждую из которых в итоге приходилось гораздо меньше необходимого.
— Ну конечно! — осененный внезапной догадкой, громко воскликнул Герберт. — Вот что он имел в виду! Я… потерпите еще немного, я сейчас, я быстро!
Испытывая лихорадочное воодушевление, юноша уже вскочил было на ноги… и, испустив полный отчаяния стон, рухнул обратно, на мгновение прижав ладони к глазам. Кто бы мог подумать, что его собственное невинное, преследующее исключительно благую цель распоряжение сыграет с ним такую жестокую шутку! Если до визита Кристофа в поселок у Герберта еще был небольшой шанс отыскать там какого-нибудь засидевшегося в гостях или просто беспечно не верящего в байки смертного, то теперь предупрежденные местные ночью на улицу и носа не высунут. И Этингейр был не уверен, что его навыков менталиста хватит, чтобы выманить человека прямо из дома. К тому же фон Кролок, кажется, говорил, что для такого трюка необходимо имя.
Из всех посельчан барон знал лишь троих: первый — строптивый Дэвид, которому уже совсем скоро предстояло лично познакомиться с обитателями замкового кладбища, второй — его куда более осмотрительный приятель —  Саний, третий — Бернат Олах, ныне подавшийся в трактирщики. И только о месте пребывания последнего Этингейру было известно доподлинно точно. 
Бернат выйдет к нему, это ясно. Выйдет хотя бы от удивления, услышав голос бывшего хозяина, которого наивно почитает мертвым. Чтобы в итоге — как нередко это бывало прежде, — расплатиться собственной шкурой за господские промахи. Для чего, в конце концов, еще нужны слуги? Герберт бросил взгляд на графа  — ослепленный болью человеческий разум все еще каким-то чудом удерживал контроль над конвульсивно содрогающимся телом, однако потемневшие глаза и явственно удлинившиеся клыки подсказывали, что борьба идет всерьез, и невозможно предугадать, в чью пользу она завершится. Инстинкты вампира требовали немедленно найти дополнительный источник силы, которую можно было бы потратить на исцеление, а это значило, что до утра может не дожить либо Бернат, либо твердо вознамерившийся быть верным своему нанимателю Кристоф, либо...
— Зачем?! Вы же сами сказали, что я — больше не ваша ответственность! Вы ничего не были мне должны!
Обращаясь к фон Кролоку, Герберт был совершенно уверен, что тот его не слышит, так что промелькнувшая в сознании чужая, «задыхающаяся» мысль стала для него полной неожиданностью.
«Долга не было… но был выбор».
— Опять эти ваши игры в слова! Терпеть их не могу… 
Герберт на несколько секунд замолчал, поджав губы и глядя куда-то в сторону. Пальцы его безотчетно постукивали по полу, отбивая неровный, похожий на сердцебиение ритм. Наконец,  придя к некоему выводу, барон подался вперед, склонившись так, чтобы заглянуть фон Кролоку прямо в лицо.
— Давайте, — мрачно сказал он. Сообразив, что это короткое слово не навело бы графа на нужную мысль, даже пребывай он в полном здравии, Этингейр пальцем оттянул в сторону изодранный вырез рубашки и пояснил: — Моя кровь. Она ведь тоже годится, верно? Кристоф нам еще понадобится для других дел, так что кусайте. Я готов.
Полноценным ответом фон Кролок юношу не удостоил, однако по ментальной связи от него плеснуло гремучей смесью гнева и отторжения, которая в лишних пояснениях не нуждалась. Более того, при попытке облечь ее в слова, на выходе Герберт явно получил бы нечто малоцензурное, никак не подходящее для применения в приличном обществе, но в целом означающее «нет».
— И даже не смейте со мной спорить! Не смейте! — немедленно приходя в ярость, сердито воскликнул Этингейр, едва удержавшись от того, чтобы стукнуть ладонью по графской груди, с которой проблем и без того хватало: — Кому хочу, тому кровь и даю, поняли? Если бы не я… Да если бы вы за мной туда не полезли, с вами и в половину все не так плохо было бы, как теперь! И вообще, нет у нас времени на ваши капризы. Пока вы тут валяетесь, все вампиры разбегутся, Бал этот ваш уже на днях… Нет, ну это ни в какие ворота не лезет. Я второй раз согласен, и второй раз еще и уговаривать должен! Вот ведь мерзкий человек… Кусайте, кому сказал.
«Не сумею остановиться вовремя…»
— Сумеете, —  перебил Герберт. Он наклонился еще ниже, так что теперь отчетливо мог различить собственное отражение в лаково-черных глазах. — Я не слишком-то верующий, но вот в вас… В вас я, пожалуй, и правда готов верить. Только давайте уже быстрее, Бога ради, пока у меня спина не затекла.
Бросок фон Кролока был коротким, стремительным, похожим на выпад змеи, и юноша, покачнувшись, покрепче стиснул зубы. В отличие от первого — и до этой минуты единственного в Гербертовой практике — укуса, на сей раз не было никакого дурманящего, граничащего с эйфорией, удовольствия. Только боль, вполне, впрочем, терпимая. Некая часть Этингейра отчаянно противилась происходящему, призывая немедленно оттолкнуть «нападающего» от себя и вступить в схватку. Однако вместо этого юноша расслабился, еще выше запрокинул голову и, осторожно обвив графские плечи руками, прикрыл глаза.
Он действительно на дух не переносил привычку фон Кролока жонглировать словами. Во многом потому, что далеко не всегда мог уследить за этой виртуозной игрой тончайших нюансов значений и смыслов. Игрой, которой сам граф всегда придавал некое особенное, почти сакральное, значение. 
Глупая, но искренняя готовность, вопреки запрету, ввязаться в драку с заведомо превосходящим противником, из страха потери. Прыжок в пропасть, без сомнений и оглядки на возможную цену. Кровь, отданная добровольно, и согласие верить без гарантий.  Долга и впрямь не было. Был только один выбор, который, в свою очередь порождал другой. 



Ася Коваль

Отредактировано: 02.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться