Экспромт в настоящем времени

Размер шрифта: - +

Особняк на Никитском

Пальцы скрюченные, ледяные. Ася тянется к синеватому шёлковому огню, согревает шелушащиеся руки. Обводит лакированный завиток на камине. Пыль с нижнего полукружья оседает на ногте белой пудрой. Ася сдувает её и тяжело, как старуха, поднимается на ноги.

К стенам липнут тени.

Ася по привычке глядит в прошлое. Весело, хлебосольно, жарко натоплено, и розовые подошвы бальных туфелек картонно скользят по паркету. Москва заглядывает в высокие окна морозными узорами, нарядными санями, румяной дворней. По залу сильфидами скользит прислуга в накрахмаленных передниках, а по праздникам ставят домашние спектакли по Плавильщикову и Метерлинку.

Низенькая дама с кривым носом, в синем платье с золотым жабо, с сеткой и бантом на седых буклях, смеётся, вздёргивает подбородок, улыбается так дерзко-молодо, что Ася вздрагивает, завидуя, а дама кружится, притопывая, слишком резвая для своих лет, и руки у неё мягкие и пахнут розовым маслом, и нипочём сейчас не вспомнить Асе, кто она, эта графиня Лыжина, — пра-пра-бабушка или пра-пра-пра, а то и ещё дальше.

«Пра» кружится по золотистому, залитому свечным блеском залу и хохочет, прищёлкивая морщинистыми пальцами, а Ася мёрзнет полторы сотни лет спустя в голубых сумерках, в чёрной майке и сером свитере поверх; по стенам отслаивается штукатурка, тени вязнут в паутине, а Москва заглядывает внутрь не леденцами и колокольцами, а лимитированным вайфаем и ресурсными картами, смятыми стаканчиками и запруженными кривыми Остоженки, Воздвиженки и Волхонки.

В пустом доме гулко, холодно, неприютно. Ася закусывает губу, рассматривает сквозь серую снежную взвесь, как родители и братья мечутся по аэропорту, растерянные, сонные, в руках — серые ребристые чемоданы, рюкзаки и ранцы. Серёжка жмётся к матери, мать жмётся к отцу, отец вертит в пальцах пачку «Сенатор прайм». Может быть, последнюю на много лет — если повезёт уцелеть до Франции, там таких не отыщут.

Иван отлип от родителей, носится по бетонному полу, выглядывая сестру, а Ася мёрзнет в тридцати километрах от них, в голубых сумерках, в нейлоновой майке, далеко-далеко, где-то в никогда, и смотрит застывшими глазами на танцующую бабку. Руку протяни — достанешь, но не дотянешься нипочём на свете. Если она сама не захочет.

— Асечка, — смеётся бабка, тряся букольками: всю ночь спала на папильотках, зато теперь седые крутые спиральки вокруг щёк.

— Ася! Настя! Анастасия! — надрывается старший брат, голос хрипнет в грохоте рокочущих самолётов, в воплях младшего, в клёкоте диспетчера, в пиликаньи металлоискателей... Семья тянется к выходу, мать вгрызается глазами в толпу, отец волочёт младшего, волочёт чемоданы...

— Ася! Ася!..

«Нет Аси. Была Ася — и вся вышла», — бормочет Ася, скитаясь по мёртвому дому, закидывая в рюкзак бумаги, черновики и серебро, запихивая немнущееся чёрное платьице, бутерброды в фольге, термокружку с чаем.

— Ася!

— Что?! — испуганно и раздражённо. Она уже накинула шубу, одной ногой уже стоит в пристройке — бывшем каретном сарае. Но бабка требовательно вопит на весь дом:

— Ася! Папка!

«Какая ещё папка», — мычит Ася сквозь зубы, но противиться бесполезно: заклюёт, загрызёт бабка, если не взять… И взвивается по широкой пыльной лестнице назад, в мансарду, в библиотечку, хватает матовую жёлтую папку, на ощупь — как шершавое дерево, укладывает в рюкзак, под резинку для ноутбука, и бежит вниз, но через сарай уже не лезет: там шорохи, там вздохи, там хохот и скрежет, и это уже не бабка-столетняя графиня смеётся, а солдаты-экспроприаторы, как их звали во времена, когда в доме вяли последние метерлинковские ноты.

Ася, не чуя ног, проклиная бабкину жёлтую папку, слетает вниз через три ступени, ладонью — в последний раз по отполированным штанами перилам, ноги в бежевых ботинках скользят, видела бы мама, что я в обуви по дому, сердце на каждый шаг вспрыгивает к горлу, щекочется, грозится вывалиться прямо на ступени и наконец обрывается от испуга, когда из-под лестницы выскакивает мальчик-патрульный.

— А ну выметайся, дворняжка, — шипит он, весь в чёрном, плащ с чужого плеча, нашивок на груди больше, чем прыщей. Тихо свистит: может быть, осталось сочувствие, а может, ждёт, что Ася ему улыбнётся трусливо и жалобно за внезапную отсрочку.

Ася не улыбается, Ася сшибает молоденького солдата с ног, даже не затормозив, и вываливается в светлый ещё вечерний город, в домики старой Москвы, теряется в переулочках вместе с рюкзаком, серым свитером, чёрным платьем, вместе с глюками про прабабку и жёлтой папкой, пухлой от старых вырезок и фотографий.

— Ася! А-ся!.. — безнадёжно, уже с трапа шепчет мать.

«Была Ася, да вся вышла, да вышла вся!» — подбадривая себя, подзадоривая и успокаивая, цитирует кого-то неясного Анастасия и убегает в скорую ночь.



ste-darina

Отредактировано: 02.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться