Экспромт в настоящем времени

Размер шрифта: - +

"И закружится в танце Москва..."*

Александра оправляет складки платья, шнурует туфельки, найденные в резной горке в мансарде, и медленно всходит в комнату, в которой провела так много лет.

— Всё изменилось, — с тоской и нежностью молвит она, поглаживая пустой и холодный камин, кладя раскрытую ладонь на бумажные красные обои. Когда-то стены здесь были обтянуты голубым атласом в тон прожилкам мрамора на камине, когда-то в сумерках в атласе отражались алые огни свечей...

Теперь вместо свечей по стенам — громадная чёрная люстра под потолком, похожая на распустившего лапы паука. Вместо белых летящих штор — прозрачная вульгарно-жёлтая вуаль. Вместо платяного шкапа — зеркала от пола до самой лепнины, с узкими рамами из светлого дерева.

Александра останавливается и оглядывает себя в полный рост.

Синяя блузка с широкими рукавами, зелёная юбка с кружевом — всё это как-то современно и странно, и всё-таки это самое похожее на прежние её праздничные гимназические наряды. Старая шерсть нежна и не колет, юбка пышна, рукава широки, но пахнет одежда непривычно: Аля силится распознать слабый яблочный аромат, но вместо него — резкий одеколон, запахи уксуса и кофе.

— Как хочется кофе, — негромко произносит Александра, пробуя свой голос после стольких лет старческого дребезжания.

Но кофе в доме не найти, об этом она помнит. Спустившись в кухню, ставит на плиту лёгкий пластиковый чайник и долго раздумывает, как заставить его кипеть, — она никогда не обращала внимания на то, как делают это Ася или Алиса, её мать. Аля вертит рубильники и рукоятки, вращает холодными пальцами штепсель в светло-зелёном корпусе. Вдруг начинает пахнуть палёным пластиком — остро и неприятно. Александра стаскивает чайник с плиты; на ровной тёмной конфорке расплываются пластмассовые брызги. Вода нисколько не согрелась.

Александра распахивает шкафы, разыскивая чай. Вместо заварных чайничков, ситечек и благоухающей бергамотовой смеси видит только бесконечные коробки, белые, жёлтые, чёрные, ряды наполненных чем-то банок и бумажных пакетов... Что с этим делать — непонятно.

В доме пусто и тихо. Александра пьёт едва тёплую воду с сахаром. Ложка грохочет о стеклянные стенки кружки.

Александра голодна. С жизнью возвращаются обыкновенные позабытые желания: есть, спать… Любить.

— Поэтичная Алечка, — смеётся Александра, вскакивая из-за стола. До чего прелестно обладать прежним телом, шуршать юбкой, перебирать пальцами тонкую сухую вербену из вазы в углу, мять кружево на манжетах, бежать по лестнице, вести ладонью по лакированным перилам, деревянным, гладким, пыльно-старинным…

Александра заливисто смеётся. Что-то припоминая, достаёт рукава припрятанную бумажку. Расправляет на столе и перечитывает:

«...В 6.30 на 1-й Останкинской улице перевернулся грузовик, перевозивший военнослужащих срочной службы. Машина взрезалась в столб и опрокинулась».

Что ж, обещала так обещала… Дело поправить легче, чем ей думалось, о гибели тут речи нет. Наверняка Антона вместе с другими солдатами отвезут в госпиталь или травмпункт. Можно позаботиться об этом позже. А пока…

Она по привычке подбирает юбки и, оберегая колени, шагает к прихожей. А потом вспоминает: тучи юбок нет! Только одна, и та до голени! Нет ревматизма в коленях! Можно бабочкой порхать по этому знакомому незнакомому дому, по родному чужому городу!

И Аля летит, летит, перепрыгивая через ступени, скатываясь по перилам (сколько веков, сколько веков я с этого завитка не каталась!), в восторге от молодости и свободы.

***

Первым пунктом — старый Английский клуб на Тверской. Александра бывала там однажды, в тот редкий случай, когда в клуб допускались женщины: в день коронации. Играла в мушку, в дамский преферанс, в покер, в «фараона»... И кухня была отменной: рыбы, сандвичи, бульоны, все эти английские соусы, которые, как мать говорила, намешаны из того, что под рукой нашлось…

А мраморные колонны, а узорчатые ковры, а канделябры, барельефы, росписи! Освещенные залы, мягкие диваны, вино, карты... У Александры захватывает дух. Если уж в этом веке такая пошла эмансипация и уравнение в правах, наверняка её теперь пустят в Английский без всякой коронации!

Говорили джентльмены: Английскому клубу быть, сколько стоять Москве.

И Аля снова бросается в подземное жерло, в светящуюся пасть, где грохочут металлические торпеды стремительных поездов. Она уяснила давно: так дорога будет куда скорее.

Входит в стеклянные двери, ловко перепархивает турникет, как будто занималась этим всю жизнь. Наученная опытом, ловко огибает женщин в тёмной форме по широкой дуге, с хохотом вспрыгивает в вагон и щёлкает пальцами, совсем как на балах, когда двери смыкаются перед их яростными лицами.

Александра танцует по полупустому вагону, между шинелей и болоньевых курток, сапог, шапок и шарфов. Она настолько экстравагантна в своей шубке с розовым воротом нараспашку (стащила из кладовой Алисы, Асиной матери, своей четырежды правнучки), в красных варежках в белый горошек (нашла под диваном) и синей шали (своя, из прошлого) — что даже солдаты поднимают глаза от схем, гражданские отвлекаются от телефонов, генералы отнимают от ушей бесперебойные рации.



ste-darina

Отредактировано: 02.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться