Элинор

Глава XXXII

На следующий же день мне пришлось снова возиться с саквояжами, на этот раз, чтобы уложить всё необходимое для свадебного путешествия. Мы отправлялись на неделю в Бат, что совсем меня не радовало, так как покидать пределов холодного Лондона я вовсе не желала. Кроме того, это поездка может стать серьезным препятствием на пути улаживания формальностей с выкупом из залога дома, с чем мне обещал помочь Персиваль, так как я в силу своей принадлежности к слабому полу была слаба, помимо прочего, и в юридических тонкостях. Впрочем, спросить совета я смогу и во время поездки, ибо наше путешествие мало походило на приятное уединение двух влюбленных сердец, ибо еще за неделю до свадьбы мистер Шерли поведал мне, что Бат был выбран им не случайно, и его там ждут кое-какие дела, так что видеться мы будем только утром и вечером. И всё же, несмотря на все эти обстоятельства, я тяготилась предстоящей поездкой. Тоска по дому тянущим чувством примостилась внизу живота, и что бы я ни делала, меня тянуло к отцу и тетушке, в наши светлые просторные комнаты, в мамин розарий и в окружающие дом широкие поля. Меня тянуло в лес, где я провела столько приятных часов в уединении и где происходили мои тайные свидания с мистером Дрейком. Наконец, меня тянул тот самый поворот дороги на Хайгарден Парк, мимо которого я всегда проходила, возвращаясь с Бесси из церкви по воскресеньям. Милая моя Баньши, наверное, совсем истоскуется в стойле, а так было бы здорово снова запрячь ее, оседлать и поскакать по окрестностям! Но, увы, бедняжку, скорее всего, придется продать. Содержать конюшню при нынешних папенькиных финансах непозволительная роскошь. Да и зачем ему лошадь, если он всё равно никуда не выезжает?

В дорогу я решила надеть простое коричневое платье, а с собой взять такой же ворох простых и безынтересных нарядов. Мне предстояло несколько часов провести бок о бок с моим новым мужем в трясущемся поезде, а потому я также захватила с собой «Кентерберийские рассказы», чтобы развлечь себя в поездке. Впрочем, вряд ли мне придется прятаться за чтением: Персиваль не походил на человека, предпочитающего праздные разговоры, дабы убить время.

Вскоре я убедилась в этом воочию. Как только мы сели в купе второго класса, мой супруг, не говоря мне ни слова, достал газету, шумно раскрыл ее и, отгородившись таким образом от всего остального мира, молчал всю дорогу. Он не поменял положения и не оторвался от газеты, даже когда мы тронулись. Я последовала его примеру, раскрыв свою любимую книгу прямо посередине. Какой толк читать ее сначала, если я помню каждое слово практически наизусть?

На одной из станций, что ближе к Бату, к нам в купе подсели дама в возрасте с мальчиком лет десяти. Дама постоянно поглядывала на нас с Персивалем, а мальчик скучающе смотрел в окно и отвлекал внимание своей спутницы глупыми вопросами. Интересно, что она думала о нас, замкнувшихся каждый в своем мире? Наверняка она поняла, что мы муж и жена по кольцам, блестевшим на наших пальцах, но догадывалась ли, что брак наш фиктивен? Всю дорогу она то и дело бросала в нашу сторону любопытные взгляды, а когда поезд наконец остановился на вокзале в Бате, и Персиваль свернул свою злосчастную газету и достал наши саквояжи, а потом таким обыденным и скучающим тоном произнес мне: «Идемте, моя дорогая, мы на месте. Давайте я помогу вам», — она с таким ужасом посмотрела на нас, словно мы только что на ее глазах убили младенца. А может, она совсем не догадалась, что мы муж и жена, и теперь была поражена холодностью, которая царила между нами, ведь всю дорогу мы ни слова друг другу не сказали и вели себя как чужие друг другу люди? Мне никогда этого не узнать, ведь больше я эту даму и ребенка никогда не видела и забыла об их существовании тотчас же, как вышла из вагона.

Гораздо сильнее взволновало меня обращение Персиваля. Не было никакой необходимости играть заботливого мужа именно сейчас, среди посторонних, но он всё равно назвал меня с излишней фамильярностью и простотой «дорогой», словно имеет право меня так называть. Более того, он сказал это так нарочито небрежно, что можно подумать, давно использует это обращение и оно успело превратиться в закостенелую привычку и набить оскомину, так что уже не чувствуешь никакого трепета. Волна отвращения захлестнула меня, как только до моего слуха долетело это властное «дорогая». Будто я была его вещью, которой можно назначить цену. С таким же выражением лица и такой же интонацией в голосе он мог сказать мне «моя собственность», и смысл от этого ничуть не изменился бы. Неужели я почувствовала бы такое же негодование, назови меня так мистер Дрейк? Или его «моя дорогая» было бы мне приятно? Я пыталась вспомнить, называл ли меня как-то ласково мистер Дрейк в прежние дни, но так ничего и не вспомнила. Если и называл, то теперь это не имело никакого смысла.

Но вскоре мои мысли отвлекло созерцание города, и я забыла о своём раздражении. Мы наняли экипаж, и я, ничего не спрашивая и ничего не говоря, всю дорогу смотрела в окошко, пытаясь охватить сквозь маленький квадрат весь город целиком.

Он был значительнее степеннее и спокойней респектабельного Лондона, гораздо чище и красивее. Я была в Бате ещё девочкой, и мои прежние впечатления о городе не были похожи на мои впечатления о нём теперь. Извилистая река, протекающая сквозь весь город, не дробила его на две противоположные части, как это было с шумной и мутной Темзой в Лондоне. То и дело я выхватывала взглядом буйные пятна зелени, и робкое солнце, выглядевшее из-за облаков, высвечивало для меня разноцветные крыши домов, прежде казавшихся одноцветными. Бат был гораздо ярче туманного Лондона и ярче любого английского города вообще. А еще он был едва ли не единственным городом в Англии, сохранившим римское наследие. Римляне знали толк в праздности, и это качество, казалось, передалось сквозь века современным жителям. И правда, время здесь ощущалось не таким быстротечным, как в Лондоне, или вязким, застрявшем в одной точке, как в моем отчем доме, — оно текло степенно, не торопясь, не слишком усердствуя. Горожане ступали так, словно им некуда спешить, стаи белоснежных лебедей на голубой глади Эйвона, словно вовсе не двигались, и даже всегда непоседливые дети были здесь спокойнее своих ровесников из других частей Англии.