Элинор

Глава XII

Вскоре я и думать забыла о предсказаниях цыганки, из моей памяти выветрился день посещения ярмарки, как незначительный инцидент, и я зажила как прежде. Только теперь каждый мой день сопровождала безотчетная тревога, природу которой я не могла разгадать, но чувствовала ее незримое присутствие. Она проворной тенью следовала за мной, поджидала по утрам, стоило мне едва отнять голову от подушки, пряталась в складках маминых платьев, сидела в темноте камина, стояла за моей спиной, пока я склонялась над вышивкой или книгой. Изредка она показывала свой безобразный лик, когда я вдруг, охваченная неизвестно откуда взявшимся смятением, отрывалась от своих скучных занятий и выглядывала в окно, словно желая разглядеть там нечто удивительное. Я поглощала пищу и не чувствовала ее вкуса, читала книги и сразу же их забывала, участвовала в разговорах матушки и тетушки, но не смогла бы толком объяснить, о чем мы беседуем.

Письма от мистера Дрейка перестали приходить даже папеньке, и это обстоятельство меня чрезвычайно взволновало. Никто из домашних, правда, не обращал внимания, хотя прошло уже больше двух месяцев с момента последней корреспонденции. Я не могла спрашивать, не смела, мне оставалось только гадать, чем вызвано его необъяснимое молчание. Неужели та цыганка сказала правду, и мистер Дрейк болен? Меня, впрочем, не должно волновать состояние его здоровья, но сложно приказать себе не думать о человеке, который еженощно занимал все твои мысли.

Не может быть. Он не может заболеть. Он выглядел таким крепким, таким здоровым и полным сил.

Ближе к сочельнику маменька озаботилась приготовлениями к празднику: на разные лады переиначивала праздничное меню и составляла список гостей. О пропавшем мистере Дрейке она заговаривала лишь тогда, когда по привычке вносила его имя в список приглашенных. «Как жаль, что он не сможет к нам присоединиться, — сетовала она, а потом вдруг беспокойно искала глазами что-то и в тревоге произносила: — Надеюсь, с ним всё в порядке». Меня это, право слово, начинало злить и даже немного обижать. Маменька относилась к мистеру Дрейку как к родному сыну, а на свою единственную дочь, которая всегда была рядом, едва обращала внимание.

Я помогала готовиться к празднику по мере сил: писала приглашения, наносила с маленькой визиты соседям, думала над сервировкой стола. Эти хлопоты лишь ненадолго отвращали меня от пагубных мыслей о мистере Дрейке и причине его загадочного молчания. В остальное время я тревожилась не меньше маменьки.

Я знала, что не должна делать этого, но так ли легко выкинуть из головы образ человека, которого ты любишь? Я не спешила признаваться в этом самой себе, лишь время от времени вспоминала о словах цыганки: «Ты любишь его», которые столь сильно меня задели. Люблю ли? Даже после того, как он поступил? Даже учитывая все обстоятельства наших встреч? Даже невзирая на то, что родители прочат мне его в мужья, не спрашивая меня? Я должна его ненавидеть, но как ни старалась, отыскать зачатки этих чувств в себе не могла. Я была зла и обижена на него, но ненавидеть? Это слишком сильное чувство.

Сочельник приближался, мы наконец определились с меню и количеством персон на нашем ужине. Маменька со свойственным ей рвением желала созвать к нам чуть ли не весь приход, причем ее нисколько не заботили размеры нашей столовой, которая едва ли могла вместить в себя десять человек. Но к счастью, очень многие предпочли провести этот день в тесном семейном кругу, либо у Хэйлов, которые тоже вознамерились устроить празднество. Маменька очень оскорбилась, когда получила приглашение от миссис Хэйл. Едва не разразилась новая ссора, но всё довольно быстро встало на свои места, когда оказалось, что у Хэйлов среди приглашенных также числится миссис Уитмор. Маменька послала вежливый отказ, хотя ей стоило большого труда не упоминать о том, сколь недостойные люди осквернят своим присутствием дом наших добрых соседей.

К нам же должны были пожаловать мистер Карстрак с женой и чета Эвансов, причем мы едва нашли в доме нужное количество приборов и стульев для гостей. При этом столовая всё равно оставалась слишком тесной.

Меня праздник совсем не радовал, хотя в детстве я очень его любила за возможность получить подарки, а также запах пекущегося пудинга, разносящегося по всему дому. С возрастом я находила всё меньше очарования в том, чтобы сидеть по несколько часов к ряду за столом, участвуя в светских беседах и поглощая такое количество мясного, что потом еще до весны не могла без тошноты смотреть на запеченную курицу. Подарки тоже перестали радовать: и получать, и дарить их было одинаково тягостно в силу их заурядности — каждый год одно и то же.

Вот и этот год ничем не отличился: мистер Карстрак жадно поглощал пищу, громко рассуждая о ее вкусовых качествах, Эвансы хвалили то, как мы украсили дом, а маменька то и дело говорила о том, как нынче упали у людей нравственность и мораль. Потом мы все обменивались подарками. Мне досталась очередная книга.

Когда гости наконец разошлись, я тотчас же отправилась наверх, уверенная в том, что без труда засну, как только моя голова коснется подушки. Как же сильно я ошибалась. Луна, необычайно яркая, серебрила тонкое полотно снега, чертила светом прямоугольники на полу, и я лежала в постели без сна, вслушиваясь в звуки дома. Где-то за дверью скреблась мамина болонка, слышался глухой перестук стрелок часов, а с улицы доносился неясный гудящий звук. Но громче всего были мысли в моей голове.

В Индии сейчас, должно быть, нестерпимо жарко, светит яркое удушливое солнце, и женщины в ярких сари бродят на раскаленных улочках. Интересно хоть одним глазком увидеть, что это за край, вдохнуть тамошний воздух и взять в руки горсть земли, чтобы сравнить ее с английской. Неужели я на всю жизнь заперта здесь, в моей комнате, обреченная провести остаток жизни, мирясь с участью старой девы? Как же это тоскливо, как ужасно и невыносимо.