Элинор

Глава XV

Не знаю, сколько я так пролежала — я совсем перестала ощущать бег времени, — только когда до моего слуха донесся глухой стук копыт, я замерзла настолько, что едва могла пошевелить пальцами. Меня словно бросили в ледяную воду, поверхность которой с каждой секундой затягивалась всё новым слоем льда. Ресницы, облепленные инеем, мешали ясно видеть, горло словно драли изнутри острыми когтями, а вывернутая лодыжка перестала болеть, потому что болело всё остальное тело. Я даже не могла точно сказать, реальны ли звуки приближающейся ко мне лошади, или всё это — плод моего умирающего на снегу разума. Может быть, ко мне скачет моя бедная Баньши, с которой я так жестоко и опрометчиво поступила? А может быть, то всадник смерти, стремящийся утащить мою душу в самую глубокую преисподнюю?

Но вот звук усилился, а потом в один момент замер. Лошадь приблизилась, зафыркала где-то неподалеку от меня, и с нее спрыгнул всадник — тяжелые сапоги ударились о землю, запорошенную снегом. Я терпеливо ждала своей участи, попыталась раскрыть шире глаза, чтобы иней не мешал видеть, но у меня ничего не вышло. Вероятно, мне это всё просто снится. Шаги участились, сорвались на бег, и я услышала так ясно, словно голос звучал не где-то рядом, а в собственной моей голове:

— Элинор? Господи, Элинор, что с тобой?

Я была настолько слаба, что не могла ни ответить, ни повернуть голову в сторону говорящего, чтобы удостовериться, что это не мираж, не призрак, не иллюзия умирающего в агонии сознания. Голос принадлежал мистеру Дрейку, но я не могла быть до конца уверенной. Вспомнила только, что он наверняка отправился бы к нам в дом, на празднование моего дня рождения, именно этой дорогой. Так что возможно я лишь принимаю желаемое за действительное?

Но у фантазии не могут быть такие теплые руки, крепко хватающие меня за талию и прижимающие к широкой груди. Фантазия не может так ярко пахнуть и шумно дышать. У фантазии нет сердца, мятежно бьющегося за решеткой ребер. И уж точно фантазия не могла сказать:

— Ты можешь встать?

Не глядя на него, но ощущая, как его крепкие руки поднимают меня, я вцепилась в ткань его рукавов, закусила губу, и стоило только мне зашевелить ногой, как новая вспышка боли пронзила лодыжку. Я в отчаянии подняла голову на мистера Дрейка, бессильная говорить. Его дыхание обжигало лицо, но я по-прежнему плохо видела, ибо едва могла раскрыть веки шире. Мистер Дрейк чертыхнулся (или мне это послышалось) и взволнованно зашептал:

— Тогда я возьму тебя на руки. Будет больно, но потерпи, пожалуйста.

Тревога в его голосе была такой неподдельной и отчетливой, что я снова усомнилась в реальности происходящего, но очередной яркий импульс боли, когда меня поднимали сильные руки, уверил меня в том, что всё происходит со мной наяву. Если бы во мне были силы и хотя бы капля гордости, я бы встала сама, без чьей-либо помощи, и отправилась на поиски Баньши, но ни того, ни другого во мне больше не осталось. Я замерзла, ослабла и едва не засыпала, а потому безвольно обмякла в руках мистера Дрейка. Вздумай он сейчас воспользоваться моим положением в корыстных противоестественных целях, и я бы не смогла даже сказать простое «нет». Он отнес меня к лошади, прижимая к себе так крепко, что мое лицо тонуло в его сюртуке, и прошептал:

— Тебе нужно послушать меня, Элинор. Посмотри на меня.

Я покорно подняла лицо, стараясь разглядеть сквозь мутную дымку лицо мистера Дрейка, но видела лишь неясное пятно. Но даже так я заметила выражение тревоги в его глазах, словно он чего-то сильно испугался.

— Я посажу тебя в седло, — заговорил он, чеканя каждое слово, будто я была глухим несмышленым ребенком. — Осторожно посажу. Но тебе всё равно будет больно. Потерпишь? Ты должна потерпеть. Вцепись крепко в седло, насколько хватит сил, слышишь меня? Потом сяду я. Только не закрывай глаза, слышишь? Не закрывай глаза, Элинор.

Я хотела спросить, почему мне не следует закрывать глаза, но не могла раскрыть рта, губы склеились намертво от холода, да и сама я дрожала так, что зубы стучали. Я чувствовала себя осенним листом, что отдается воле ветра. Меня закинули на лошадь, словно мешок зерна на телегу, и я едва нашла в себе силы, чтобы вцепиться в седло, как мне и говорил мистер Дрейк. Голова кружилась и тяжелела, всё тело ломило. Я хотела сказать ему, что волнуюсь за Баньши, ее надо найти, а то бедняжка совсем замерзнет, но язык будто раздулся до таких размеров, что я не могла даже рта раскрыть. Мне оставалось только тяжело стонать от боли, молотящей всё тело. Мистер Дрейк вскочил в седло следом, прижал меня к груди, и взяв в руки вожжи, прошептал мне на ухо:

— Держись крепче и не вздумай спать.

Я почувствовала, как лошадь под нами вздрогнула и понесла бодрым галопом вперед. Куда он везет меня? К себе домой? Или к родителям? Пожалуй, я не знала, какой из вариантов хуже. Копыта ударялись о землю в унисон боли, что била мое тело и обручем сжимала мою лодыжку. Мистер Дрейк держал меня, не позволяя упасть, и в какой-то момент, невзирая на боль, мне даже стало спокойнее. Голова тяжелела, а глаза закрывались. Но стоило только мне уронить подбородок на грудь, как мистер Дрейк сильнее взмахивал вожжами, и я вновь размыкала веки. Он сказал не спать. Почему он так сказал?

Мы прискакали довольно быстро, хотя я совсем не чувствовала времени, так что не могу точно сказать минута прошла или час. Только когда лошадь наконец остановилась, боль овладела мною с новой силой, я почувствовала ее намного острее. Мистер Дрейк слез с лошади и вытащил из седла меня. Он взволнованно отдавал распоряжения конюху. Я встрепенулась, когда услышала, как он говорит: