Элинор

Глава XXVI

Следующие месяцы я провела в платьях из черного крепа*. Строгие, застегнутые на все пуговицы, лоснящиеся на солнце, давящие, они стали мне ненавистны. Каждое утро, пробираясь через лабиринт темных складок с помощью Бесси, я мечтала разорвать на себе эту жесткую ткань. Она обматывала меня, словно душащий кокон, и не давала свободы. Застегивая манжеты, я думала, сколько денег пришлось на нее потратить. Совсем неженское занятие, но о чем еще я могла думать, кроме денег? О том, кого потеряла? Я бы тогда мгновенно обезумела.

Лето выдалось жарким и засушливым, и находиться под палящим солнцем в траурных платьях казалось мне сущей пыткой. А между тем, на солнце мне приходилось находиться большую часть времени. Скорбящей по матери девушке пристало сидеть дома и думать о своей участи бедной сиротки, но нужда гнала меня прочь почти каждое утро. Папенька заперся в своей библиотеке, ни с кем из нас не разговаривал, и довольно скоро всё стало приходить в упадок. Раньше маменька следила за слугами, отдавала им распоряжения и ведала домашним бюджетом, а с ее смертью всё пошло наперекосяк. Слуги сначала обращались к отцу, но заметив его безразличие, пришли ко мне. Стоит ли вычисть трубу, мисс, ее не чистили с прошлой весны? А как насчет муки? Ее запасов едва хватает, нужно купить еще пару мешков. Овса на конюшне тоже дефицит, когда я планирую его приобрести? И жалование. Слугам полагается жалование, а со смерти матери они уже второй месяц работают бесплатно.

У меня голова шла кругом от всех этих забот, внезапно свалившихся на мои плечи. Разве могла я думать о чем-то другом? Жалеть себя? Проклинать злой рок? Сетовать на несправедливую судьбу? Я закатала рукава и взялась за дела. Бесси помогала мне то советом, то действием, и вместе мы кое-как управлялись со всеми домашними делами. И если сначала мне без труда удавалось просить папеньку ставить подпись на всех денежных чеках, и он даже не задавал вопросов, то вскоре наш дворецкий, Роджер, заметил, что неумная трата денег на хозяйство и повальное расточительство привели к тому, что у нас образовался небольшой долг. Кроме того, папенька владел несколькими акциями Ост-Индской компании и ровно перед смертью матери вложился в железнодорожные акции, но те значительно потеряли в цене, и этих денег едва хватило на покрытие долга. Так, на горьком опыте, я узнала, что такое экономия.

С тех пор мне приходилось вести учет каждой унции муки, овса, круп, чая и прочих съестных припасов. Боюсь, я даже стала слишком прижимиста, потому что не раз, заходя на кухню, пеняла кухарку за то, что она просыпает слишком много муки на пол, когда готовит. Бесси тоже доставалось. Ходить за покупками было ее обязанностью, и однажды, к стыду своему, я решила пересчитать содержимое ее корзинки и сверить со списком. И каков же был мой гнев, когда я не досчиталась одного яйца. Бесси утверждала, что это ошибка, я просила ее быть внимательнее, и наш спор закончился тем, что бедняжке пришлось возвращаться к торговцу ради одного несчастного яйца. С тех пор мы ходили за покупками вместе.

Общественное мнение обо мне из-за этого не могло улучшиться. Как хорошей дочери мне полагалось сидеть дома и ронять слезы над вышивкой, а я вместо этого разбавляла пеструю рыночную толпу своим черным крепом, и зорко следила за тем, как Бесси торгуется, а то и сама вступала в перепалку с задирающими цену бакалейщиками. Красило ли подобное поведение любую леди? Боюсь, что нет. И жизни угодно было случиться так, что как-то раз в чайной лавке меня повстречала вдова Уитмор. Враждебная по отношению к матушке, когда та еще была жива, она сохранила свою неприязнь и к мертвой. Но поскольку на мертвых не принято ругаться и отзываться о них плохо, она сочла меня идеальной мишенью для своих нападок. И именно в тот момент, когда я тщательно отбирала и считала чаинки под недоуменный взор торговца, дверной колокольчик возвестил о новом посетителе, которым и оказалась миссис Уитмор. Увидев, как я склонилась над прилавком, недоверчиво сжимая в руках жестяную баночку и высыпая на деревянный прилавок ее содержимое, она сдержанно поинтересовалась, чем именно я занята.

— Отбираю чаинки, — ответила я. Брови миссис Уитмор поползли вверх, но она ничего больше не сказала.

Когда же я удовлетворилась тем, что мне предложил бакалейщик, и попросила взвесить несколько унций, миссис Уитмор впилась в меня таким долгим и настороженным взглядом, что впору было усомниться, а всё ли с моим внешним видом в порядке. Может быть, она заметила какое-то пятно у меня на лице? Невольно я коснулась рукой щеки, но тут мгновенно позабыла о том, насколько представительно выгляжу, потому что бакалейщик повернулся ко мне спиной и принялся взвешивать товар так.

— Простите, сэр, — окликнула его я. — Но не могли бы вы это делать перед моими глазами?

Он повернулся, а я внимательно уставилась на стрелку весов.

— Тут не хватает, — сказала я. — Насыпьте еще щепотку.

Он сделал, как я велела, но не рассчитал силы, и стрелка показала больше, чем мне нужно. Тогда я попросила отсыпать несколько грамм, боясь, что меня заставят за них платить. Миссис Уитмор наблюдала за мной всё это время в гробовом молчании. Наконец, когда меня удовлетворило значение весов, я расплатилась с бакалейщиком и, попрощавшись с миссис Уитмор, вышла из лавки к Бесси, которая ждала меня возле магазина тканей. С того дня, я не раз ловила на себе притворно-сочувствующие взгляды и слышала шепотки. Вероятно, миссис Уитмор не преминула рассказать всему свету, что я совсем повредилась в рассудке сначала из-за того, что оказалась брошенной у алтаря, а потом из-за смерти матери.