Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 1. Мелодия из прошлого

История, в достоверность которой несложно поверить из-за устройства мира нашего, произошла в одном из самых уединенных и загадочных мест на свете. Живописный уголок, где бархатные холмы отчаянно тянутся к свинцовому небу, обнимая его взлетающей ввысь стаей ворон, подобных черным глазницам мертвеца. Очаровательный край, где обрывы плавно переходят в острые серые скалы. Море шумит, кипит и бросается на угловатые каменные глыбы изумрудными волнами, чья белоснежная кровь разлетается в стороны, оставляя темные пятна на серебристом песке. Там время стихает, всматриваясь в опустевшую даль, разглядывая линию горизонта. Пушистый лес простирается на сотни миль и тоже мечтает коснуться морской глади. Небо вскрикивает, рычит и рыдает. Оно оплакивает участь зеленого массива, навеки разлученного с темно-синей бездной, покрытой седым туманом. Дождь. Он становится свидетелем этой сцены. Его холодные капли касаются гладких листьев, скатываются и стремительно падают вниз, врезаясь в поверхность вечно теплого моря.

1931 год.

Майские слезы сливались воедино, образуя тонкую седую пелену, будто желающую скрыть что-то от человеческих глаз. Свирепые раскаты грома заглушали крики птиц, вьющих гнезда. Его рев, казалось, разносился на сотни миль, цепляя эхом побережье, лес, городок и старый перрон. Серый огонь пасмурного дня прожигал пассажиров через стекла прибывающего поезда, вселял в сердца нежную тоску и дарящий блаженство покой. Каждый вагон был опален злобой, слабостью и обреченностью, вырывавшимися вместе с пустыми вздохами. Алчность и бедность сплелись и окутали поезд. Скверное шушуканье, недовольные наглые возгласы пропитывали воздух, оскверняли его. В вагонах сидели отнюдь не люди. Нет. Их нельзя было назвать таковыми. Серые пиджаки и простенькие платья, отравленные изнутри дурным запахом дешевого табака.

В одном из совершенно одинаковых купе, среди этих обезличенных кукол скромненько сидел молодой вполне неприметный доктор лет двадцати пяти. В руках он вертел старые карманные часы, то и дело, поглядывая, который час. Темные, коротко остриженные волосы были причесаны по многолетней привычке на правую сторону. Иногда, забывая на пару мгновений о часах, молодой человек поправлял их, затем подтягивал темно-синий галстук и вновь возвращался к старому механизму. Светло-голубые, рано потухшие глаза скользили по длинной потертой серебряной цепочке. Стоило доктору только вспомнить, от кого достались ему эти часы, как еще не утратившие розовый оттенок губы плотно сжимались, а к горлу подкатывал сухой ком. Это была пытка. Каждый день, каждая секунда из детства были каплей яда в его голове. Вскоре поезд резко остановился, и молодой человек выглянул в окно, пустым взглядом осматривая перрон. Столько лет прошло, а все осталось прежним!

Взяв лишь два небольших чемоданчика, он вышел из поезда, ожидая, что его кто-нибудь встретит. Минуту ждал, две, три – никого. Доктор отошел подальше от платформы, сел на лавочку, закинув ногу на ногу. Из вагона выходили люди разного возраста: молодые и старые. Мужчины и женщины. Только вот на всех наложила отпечаток эпоха. Покорные, как маленькие дети, моде все они были одинаково невзрачно одеты, без вкуса, без чувства самоуважения. В лицах их ярче всех звезд сверкал оскал высокомерия. Не люди. Просто марионетки в руках времени, пустые ненужные игрушки, возомнившие себя кукловодами. Неизлечимо больные! Именно таких следовало отправлять в сумасшедшие дома, подальше от тех, кого они яростно стараются уподобить себе. Они уничтожали все человеческое в людях, совсем непохожих на них. Чтобы воплотить эту коварную задумку, бесчувственные монстры тянулись к власти всеми доступными им методами. Безумие для них – слово слишком изящное, поэтому сложно охарактеризовать одним точным термином их диагноз. Если уважаемый читатель позволит мне подобрать наиболее подходящее для них слово, то, скорее всего, им окажется "глупость". Когда взрослый человек берет в руку яблоко, ребенок повторяет за ним, не осознавая, зачем ему оно. Он просто видит и делает то, что ему показывают. Это детская манера, свойственная и некоторым крайне сообразительным животным. Как же мерзко и, в определенной степени, забавно наблюдать подобное поведение со стороны взрослого человека, который в погоне за модой готов изменить себя до неузнаваемости, обвешав одеждами, что не подходят ему. Подражание – результат необдуманного решения, принятого третьим лицом.

Вскоре эти люди начали расходиться, кто поодиночке, а кто со встречающими родственниками, мнимыми друзьями. Доктор остался почти один на промокшем от природной скорби перроне. Он краем глаз заметил молодую белокурую женщину в темно-зеленом платье со шляпкой похожего оттенка на голове. Незнакомка прошлась вдоль перрона, осматривая поезд, пустые скамейки и нашего героя. Она чему-то улыбнулась, остановив свой пустой взгляд на нем. Постояла так пару минут и отошла подальше. Прижалась спиной к высокой бежевой колонне и вздохнула. Время, словно мелодия из старой шкатулки, не могло остановиться, замереть, позволить вслушаться в барабанную дробь небесных капель, бьющихся с глухим звоном о холодное железо. Дождь постепенно заканчивался, оставляя после себя прорезающий легкие нежной прохладой запах мокрого асфальта. Шум отправляющегося поезда ударил в уши, вернул к реальности. Дамочки больше не было. Пара мгновений – послышались крики собравшихся на перроне зевак, их премерзкий шепот. Поезд остановился. Доктор поднялся с лавочки и сделал несколько неуверенных шагов в сторону толпы. Из-за угла вышел старый полицейский. Похоже, он его уже когда-то видел в этом городе.

– Бросилась! Бросилась под поезд! – выкрикнул кто-то в толпе.

Ветер, принесший с собой частицу соленого дыхания моря, свистом заглушил остальные фразы, мелькавшие в толпе. Серебро, усыпавшее парапет, крышу поезда и бетонный пол вспыхивало пламенем из сотен бриллиантов в тусклом свете вечерних фонарей, а затем постепенно гасло, стоило только кому-либо пройти мимо. Дыхание мая впивалось в лицо, скользило ниже, забираясь под тонкую ткань бежевой рубашки. Даже тепло темно-синего нового костюма не могло укрыть доктора от вредности весенней погоды. Люди постепенно расходились, позволяя унести тело подальше от их любопытных взглядов. Он не хотел этого видеть, не желал. Довольно. Лишь одна мысль о виде крови приводила его в состояние, крайне близкое к панике. Он же не хирург, следовательно, может позволить себе такой недуг. Так ему казалось. О, это ужасное слово! Оно рушит надежды, превращая их в бред сумасшедшего. Его достаточно произнести лишь пару раз, чтобы возненавидеть созвучие этих звуков. Казалось... казалось... А было ли так на самом деле? Хрупкая наивная вера человека в то, что он может что-то выбирать сам, отказываться от выполнения своих обязанностей, наверное, никогда не оставит нас. Пока на земле будет жить хоть один представитель рода людского, эта терзающая разум мысль не исчезнет.