Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 3. Аромат ночи и блеск утра

Постепенно ночь вкрадывалась в город. Вместе с ее мрачными тенями выступила впитавшая отблеск рубиновых цветов луна. Ее кровавый свет косо падал на постель Виргилова. Вместе со сверканием царицы ночи в комнату через наполовину открытое окно пробирался удивительно теплый ветер. Он приносил с собой пьянящие ароматы, вдохнув которые, невозможно было сдержать упоенного тихого смеха. Нотки свежей травы, росшей на склоне возле дома, смешивались с благоуханием диких роз. Нежность каждого лепестка касалась темных стен комнаты, разбивалась о гладкую поверхность и, рассыпавшись на сотни осколков мягкого запаха, исчезала, словно сладкий детский сон. Она меркла в сравнении с другими ароматами, навечно завладевшими комнатой адвоката.

Шоколад. Его запах за несколько десятилетий впитала спальня. Его сладко-горьковатый шлейф тянулся по полу из красного дерева. Он пробирался сквозь крошечные, незаметные для человеческого глаза, трещины в каждой доске. Там запах замирал и с каждым новым дождливым днем воскресал. Он впитался не только в ладони мужчины. Он стал частью этого дома.

Книги. Три стеллажа, занявшие место в комнате напротив огромной кровати, дарили комнате частицы своей души. Строка старой или новой книги вырывалась из тесного переплета и растворялась в воздухе. Их запах – терпкие нотки мертвого белоснежного дерева. Они бросались за дверь и метались по длинному темному коридору. Шелест каждой страницы запомнила спальня. Бумага источала свой пленительный аромат. Кружила голову.

Пудра. Сложенная в небольшом комоде возле кровати, она ждала легкого порыва воздуха, чтобы бежевой пылью разлететься по комнате. Ее покупали не для пользования, а для получения сухого запаха, мучительно медленно проникающего в легкие и вызывающего трепет во всем теле. Эта шероховатость, с которой аромат пудры касался носа. Этот возбуждающий оттенок, что можно встретить еще только в прожженном солнцем песке. Ощущение, как крошечные золотистые частицы рассыпаются между пальцев и немного режут кожу. Зависимость. Безумное желание вновь и вновь вдыхать эти сладкие, лишенные всякой наскучившей цветочной свежести, ноты, подобные пыли с побережья, – вот дар пудры.

Дождь. Он почти каждый день и ночь вторгался в комнату. Прохладная влага разбавляла иные запахи, сливалась с ними, как краски в палитре художника. Ее светлые холодные тона вступали в схватку с матовыми оттенками золота, с молочно-кофейными цветами. Свежесть терзала шершавую сладость. Сверкающие капли лизали широкий подоконник и шелковые шторы, бились о пол.

В кресле возле окна сидел Виргилов. Его изящные руки едва сжимали переплет новой книги. Внимательный холодный взгляд скользил по строчкам, не смея замереть на каком-либо слове. Никак не получалось сосредоточиться. В мысли то и дело врывался один хрупкий образ, сотканный из десятков воспоминаний. Лишь от этого ничто не могло отвлечь: ни ветер, забирающийся под расстегнутую белую рубашку и скатывающийся до темных брюк, ни напоминание старинных часов с маятником о том, что стрелки стремительно рвались вперед. Ничто. Только нежное личико постоянно мелькало перед глазами, только ласковые игривые движения юных пальчиков, что так запомнило тело. Мелодичный смех до сих пор звенел в ушах. Нужно было скрыться от этого чудесного призрачного воспоминания. Но хотел ли Аркадий Иванович это? Нет. Иначе бы он не питал свой разум каждый день новыми встречами с ангельским созданием. Тогда, какой смысл пытаться забыть, отвлечься?

Ухмылка. Резко закинул ногу на ногу. Не было особого желания читать книгу. Томный вздох разрывал грудь мужчины. Он, возвращая книгу на полку, думал лишь о том, как не позволить Михаилу узнать, в какую игру он ввязался. Подбитые сонливостью шаги строгим ритмом разносились по комнате. Тишину резал каждый вздох адвоката, его каждое движение. Даже тихий шорох быстро снятой и брошенной на подлокотник кресла рубашки звучал отчетливее барабанной дроби.

Резкая, подобная мелкому удару тока, боль надавила на затылок. Поверхностный сон. Ветер, бьющийся о гладкую поверхность окна. Неудобная подушка. Сколько еще отговорок он мог найти, будучи не в силах признать самый жестокий факт – ему было необходимо ее присутствие. Манящий аромат длинных густых волос. Пьянящий металлический привкус ее крови на губах. Воспоминания порождали самые развратные желания. Вслед за ними, соответственно, кусалась бессонница.

Аркадий Иванович крадущимися шагами приблизился к высокому круглому зеркалу. Медленно по привычке зачесывая назад темные волосы, он смотрел на свое отражение. Тяжелый вздох, будто рассыпавшийся по полу жемчуг. Кто был в зеркале? Еще не старый мужчина, чьи коротко остриженные виски не зацепило смертельное серебро. Но, увы, уже не молодой. Жалкая пара мелких морщин, застилавшая лоб при первой же улыбке, ничуть не отравляла шарм. Но это только пока пара морщин. При данной мысли по спине Виргилова пробегала дрожь. Глупое порождение разума! Нет, старость ближайшее время не обнимет его. Не уколет она выпирающие ключицы. Не потреплет бледный подтянутый торс. Не ударит в дышащую сладострастием грудь.

Единственными ее предвестниками были постепенно темнеющие с годами шрамы на левом плече и на спине. Затянувшиеся почти пятнадцать лет назад раны напоминали о себе. Попытки прикрыть глаза в надежде забыть навсегда о проклятии былых лет. Больно. Безнадежно. Безумно. Ногти впивались в ладони при каждом коротком видении, проносившемся перед глазами, словно кадры из кинофильма. Невозможно забыть, как холод подкатывал к спине, как жар исступленно лизал лоб. Сотни иголочек вонзались в ноги. На какие-то секунды отрезвляли крики пуль, удары свинца о железную поверхность. Грохоты. Раскаты молний. Глухие приказы его, молодого командира. Стоны. Куски металла пронзали плоть. Смех. Тогда он смеялся. Безумие ласкало, вгрызаясь в горло…

– Аркадий Иванович, – голос в дверях разорвал тишину, как уставший от жизни поэт превращает черновики в куски бумаги, – я могу поговорить с вами?